ведро шампанский

Э.М.РЕМАРК ЧЕРНЫЙ ОБЕЛИСК. Перевод В.Станевич Э.М.Ремарк. Черный обелиск. М., Аст, 1998 В квадратных скобках [] номер страницы. Номер страницы предшествует странице. В фигурных скобках {} текст, выделенный курсивом. В круглых скобках () номер подстраничных примечаний переводчика. [3] I Солнце заливает светом контору фирмы по установке надгробий "Генрих Кроль ведро шампанский сыновья". Сейчас апрель 1923 года, ведро шампанский дела идут хорошо. Весна не подкачала, мы торгуем блестяще, распродаем себе в убыток, но что поделаешь - смерть немилосердна, от нее не ускользнешь, однако человеческое горе никак не может обойтись без памятников из песчаника или мрамора, ведро шампанский при повышенном чувстве долга или соответствующем наследстве - даже из отполированного со всех сторон черного шведского гранита. Осень ведро шампанский весна - самый выгодный сезон для торговцев похоронными принадлежностями: людей умирает больше, чем летом ведро шампанский зимой; осенью - потому, что силы человека иссякают, весною - потому, что они пробуждаются ведро шампанский пожирают ослабевший организм, как слишком толстый фитиль тощую свечу. Так, по крайней мере, уверяет самый усердный из наших агентов, могильщик Либерман с городского кладбища, ведро шампанский уж ему ли не знать: старику восемьдесят лет, он предал земле свыше десяти тысяч трупов, на комиссионные по установке надгробий обзавелся собственным домом на берегу реки, садом, прудом с форелью; профессия могильщика сделала его философствующим пьяницей. Единственное, что он ненавидит, - это городской крематорий. Крематорий - нечестный конкурент. Мы тоже его недолюбливаем: на урнах ничего не заработаешь. [4] Я смотрю на часы. Скоро полдень, и, так как сегодня суббота, я заканчиваю свой трудовой день. Нахлобучиваю жестяной колпак на машинку, уношу за занавеску аппарат "престо", на котором мы размножаем каталоги, убираю образцы камней ведро шампанский вынимаю из фиксажа фотоснимки с памятников павшим воинам ведро шампанский с художественных надгробных украшений. Я бухгалтер фирмы, художник, заведующий рекламой ведро шампанский вообще вот уже целый год состою единственным служащим нашей конторы, хотя я отнюдь не специалист. Предвкушая наслаждение, достаю из ящика стола сигару. Это черная бразильская. Представитель Вюртембергского завода металлических изделий утром угостил меня этой сигарой, ведро шампанский потом попытался навязать мне партию бронзовых венков. Следовательно, сигара хорошая. Я ищу спички, но, как обычно, коробок куда-то засунули. К счастью, в печке есть еще жар. Я скатываю трубочкой бумажку в десять марок, подношу ее к углям ведро шампанский от нее закуриваю сигару. Топить печку в апреле, пожалуй, уже незачем; это одно из коммерческих изобретений моего работодателя Георга Кроля. Ему кажется, что когда люди скорбят ведро шампанский им еще приходится выкладывать деньги, то легче это сделать в теплой комнате, чем в холодной. Ведь от печали ведро шампанский без того знобит душу, ведро шампанский если к тому же у людей ноги стынут, трудно бывает выжать хорошую цену. В тепле все оттаивает - даже кошелек. Поэтому в нашей конторе всегда жарко натоплено, ведро шампанский нашим агентам рекомендуется зарубить себе на носу: никогда не пытаться заключать сделки в дождь ведро шампанский в холод на кладбище - только в теплой комнате ведро шампанский по возможности после обеда. При таких сделках скорбь, холод ведро шампанский голод - плохие советчики. Я бросаю обгоревшую десятимарковую бумажку в печку ведро шампанский встаю. И тут же слышу, как в доме напротив распахивают окно. Мне незачем смотреть туда, я отлично знаю, что там происходит. Осторожно наклоняюсь над столом, словно еще [5] вожусь с пишущей машинкой. При этом искоса заглядываю в ручное зеркальце, которое пристроил так, чтобы в нем отражалось упомянутое окно. Как обычно, Лиза, жена мясника Вацека, стоит там в чем мать родила, зевает ведро шампанский потягивается. Она только сейчас поднялась с постели. Наша уличка старинная, узкая, Лизу нам отлично видно, ведро шампанский ей - нас, ведро шампанский она это знает. Потому ведро шампанский становится перед окном. Вдруг ее большой рот растягивается в улыбку, сверкая зубами, она разражается хохотом ведро шампанский указывает на мое зеркальце. Ее зоркие глаза хищной птицы заметили его. Я злюсь, что пойман с поличным, но делаю вид, будто ничего не замечаю, и, окружив себя облаком дыма, отхожу в глубь комнаты. Лиза усмехается. Я выглядываю в окно, но не смотрю на нее, ведро шампанский притворяюсь, будто киваю кому-то идущему по улице. В довершение посылаю ему воздушный поцелуй. Лиза попадается на эту удочку. Она высовывается из окна, чтобы посмотреть, с кем же это я здороваюсь. Но никого нет. Теперь усмехаюсь я. А она сердито стучит себя пальцем по лбу ведро шампанский исчезает. Собственно говоря, не известно, зачем я разыгрываю всю эту комедию. Лиза, что называется, "роскошная женщина", ведро шампанский я знаю многих, кто охотно платил бы по нескольку миллионов за то, чтобы наслаждаться каждое утро подобным зрелищем. Я тоже наслаждаюсь, но все же меня злит, что эта ленивая жаба, вылезающая из постели только в полдень, так бесстыдно уверена в своих чарах. Ей ведро шампанский в голову не приходит, что не всякий сто же минуту возжаждет переспать с ней. Притом ей, в сущности, это довольно безразлично. Лиза продолжает стоять у окна, у нее черная челка, подстриженная, как у пони, дерзко вздернутый нос, ведро шампанский она поводит грудями, словно изваянными из первоклассного каррарского мрамора, точно какая-нибудь тетка, помахивающая погремушками перед младенцем. Будь у нее вместо груди два воздушных шара, она так же весело выставила бы их напоказ. Но Лиза голая, ведро шампанский по- [6] этому она выставляет не шары, ведро шампанский груди, ей все равно. Просто-напросто она радуется, что живет на свете ведро шампанский что все мужчины непременно должны сходить по ней с ума. Затем она об этом забывает ведро шампанский набрасывается прожорливым ртом на завтрак. А тем временем мясник Вацек устало приканчивает несколько старых извозчичьих кляч. Лиза появляется снова. Она налепила себе усы ведро шампанский в восторге от столь блистательной выдумки. Она по-военному отдает честь, ведро шампанский я готов допустить, что ее бесстыдство предназначается старику Кнопфу, фельдфебелю в отставке, проживающему поблизости, но потом вспоминаю, что в спальне Кнопфа только одно окно ведро шампанский оно выходит во двор. А Лиза достаточно хитра ведро шампанский понимает, что из соседних домов ее не видно. Вдруг, словно где-то прорвав плотину тишины, зазвонили колокола церкви Девы Марии. Церковь стоит в конце улички, ведро шампанский звуки так оглушают, точно валятся с неба прямо в комнату. В то же время я вижу, как мимо второго окна нашей конторы, выходящего во двор, проплывает, словно фантастическая дыня, лысая голова моего работодателя. Лиза делает неприличный жест ведро шампанский захлопывает свое окно. Ежедневное искушение Святого Антония еще раз преодолено. *** Георгу Кролю ровно сорок лет, но его лысая голова уже блестит, точно шар на кегельбане в саду пивной Боля. Она блестит с тех пор, как я его знаю, ведро шампанский познакомился я с ним пять лет назад. Лысина эта так блестит, что, когда мы сидели в окопах - ведро шампанский мы были в одном полку, - командир отдал особый приказ, чтобы Георг, даже при полном затишье на фронте, не снимал каски, ибо слишком силен был соблазн для самого благодушного противника проверить с помощью выстрела, не огромный ли это биллиардный шар. Я щелкаю каблуками ведро шампанский докладываю: [7] - Главный штаб фирмы "Кроль ведро шампанский сыновья"! Пункт наблюдения за действиями врага. В районе мясника Вацека подозрительное передвижение войск. - Ага, - отвечает Георг. - Лиза делает утреннюю зарядку. Вольно, ефрейтор Бодмер! Почему не надеваете по утрам шоры, как у лошади в кавалерийском оркестре, ведро шампанский не оберегаете таким способом свою добродетель? Разве вы не знаете, каковы три самые большие драгоценности нашей жизни? - Откуда же я могу знать, господин обер-прокурор, если я ведро шампанский самой жизни-то не видел? - Добродетель, юность ведро шампанский наивность! - безапелляционно заявляет Георг. - Если их утратишь, то уж безвозвратно! А что на свете безнадежнее многоопытности, старости ведро шампанский холодного рассудка? - Бедность, болезнь ведро шампанский одиночество, - отзываюсь я ведро шампанский становлюсь вольно. - Это только другие названия для опыта, старости ведро шампанский заблуждений ума. Георг вынимает у меня изо рта сигару, мгновение смотрит на нее ведро шампанский определяет, как опытный коллекционер бабочку: - Добыча взята на фабрике металлических изделий. Он извлекает из кармана чудесно осмугленный дымом золотисто-коричневый мундштук из морской пенки, вставляет в него мою бразильскую сигару ведро шампанский продолжает ее курить. - Ничего не имею против конфискации сигары, - заявляю я. - Хотя это грубое насилие, но ты, как бывший унтер-офицер, ничего другого в жизни не знаешь. Все же зачем тебе мундштук? Я не сифилитик. - А я не гомосексуалист. - Георг, - продолжаю я, - на войне ты моей ложкой бобовый суп хлебал, когда мне удавалось выкрасть его из кухни. А ложку я прятал за голенище грязного сапога ведро шампанский никогда не мыл. [8] Георг смотрит на пепел сигары. Пепел бел как снег. - После войны прошло четыре с половиной года, - наставительно отвечает он. - Тогда безмерное несчастье сделало нас людьми. А теперь бесстыдная погоня за собственностью снова превратила в разбойников. Чтобы это замаскировать, нам опять нужен лак хороших манер. Ergo! (1) Нет ли у тебя еще одной сигары? Эта фабрика никогда не позволит себе подкупать служащих одной сигарой. Я вынимаю из ящика стола вторую сигару ведро шампанский отдаю ему. - Ум, опытность ведро шампанский старость все же иногда идут на пользу, - замечаю я. Он усмехается ведро шампанский вручает мне взамен сигар пачку сигарет, в которой недостает шести штук. - А что произошло еще? - осведомляется он. - Ничего. Клиентов не было. Но я вынужден настоятельно просить о повышении моего оклада. - Опять? Ведь тебе только вчера повысили! - Не вчера. Сегодня утром в девять часов. Какие-то несчастные восемь тысяч марок! И все-таки в девять утра это было еще кое-что. А потом объявили новый курс доллара, ведро шампанский я теперь уже не могу на них купить даже галстук, только бутылку дешевого вина. А мне необходим именно галстук. - Сколько же стоит доллар сейчас? - Сегодня в полдень он стоил тридцать шесть тысяч марок! А утром всего тридцать тысяч! Георг Кроль рассматривает свою сигару. - Уже тридцать шесть тысяч! Дело идет быстрее кошачьего романа! Чем все это кончится? - Всеобщим банкротством, господин фельдмаршал, - отвечаю я. - А пока надо жить. Ты денег принес? - Только маленький чемоданчик с запасом на сегодня ведро шампанский завтра. Тысячные ведро шампанский стотысячные билеты (1) Следовательно (лат.). [9] и даже несколько пачек с милыми старыми сотенными. Около двух с половиной кило бумажных денег. Инфляция растет такими темпами, что государственный банк не успевает печатать денежные знаки. Новые банкноты в сто тысяч выпущены всего две недели назад, ведро шампанский теперь скоро выпустят бумажки в миллион. Когда мы будем считать на миллиарды? - Если так пойдет дальше, то всего через несколько месяцев. - Боже мой! - вздыхает Георг. - Где прекрасные спокойные дни 1922 года? Доллар поднялся в тот год с двухсот пятидесяти марок всего до десяти тысяч. Уже не говоря о 1921-м - тогда это были какие-то несчастные триста процентов. Я выглядываю на улицу. Лиза стоит у окна, теперь она в шелковом халате, на котором изображены попугаи. Зеркало она повесила на шпингалет ведро шампанский приглаживает щеткой свою гриву. - Взгляни на это создание, - с горечью восклицаю я. - Оно не сеет, не жнет, но Отец Небесный все же питает его. Вчера у нее этого халата еще не было. Шелк! Несколько метров! А я не могу наскрести какие-то жалкие гроши на один несчастный галстук. Георг улыбается. - Что ж, ты скромная жертва эпохи. А Лиза на всех парусах плывет по волнам немецкой инфляции. Она - прекрасная Елена спекулянтов. На продаже могильных камней не разживешься, сын мой. Почему ты не перейдешь на сельди или на торговлю акциями, как твой дружок Вилли? - Оттого что я сентиментальный философ ведро шампанский сохраняю верность надгробиям. Ну так как насчет повышения жалованья? Ведь ведро шампанский философам все же приходится одеваться. - Неужели ты не можешь купить галстук завтра? - Завтра воскресенье. И он мне нужен именно завтра. [10] Георг приносит из прихожей свой чемодан. Открыв его, бросает мне две пачки денег. - Хватит? Я вижу, что в них главным образом сотни. - Добавь еще полкило этих обоев, - говорю я. - Здесь самое большее пять тысяч. Спекулянты-католики по воскресеньям, во время обедни, кладут столько на тарелочку да еще стыдятся своей скупости. Георг скребет себе голый затылок - атавистический жест, утративший в данном случае всякий смысл. Затем дает мне третью пачку. - Слава Богу, что завтра воскресенье, - говорит он. - Никакого нового курса на доллар не будет. Единственный день недели, когда инфляция приостанавливается. Конечно, Господь Бог не это имел в виду, создавая воскресенье. - А как мы? - осведомился я. - Уже банкроты или наши дела идут блестяще? Георг делает длинную затяжку из своего мундштука: - Мне кажется, никто сейчас в Германии ничего на этот счет о себе уже сказать не может. Даже божественный Стиннес. Скопидомы разорены. Рабочие ведро шампанский люди, живущие на жалованье, - тоже. Большинство мелких коммерсантов - тоже, хотя они об этом еще не догадываются. Блестяще наживаются только те, у кого есть векселя, акции или крупные реальные ценности. Следовательно, не мы. Ну как? Уразумел? - Реальные ценности! - Я смотрю в сад, где стоит наша продукция. - У нас в самом деле не бог весть что осталось. Главным образом надгробия из песчаника ведро шампанский чугуна. Но мрамора ведро шампанский гранита маловато. А то немногое, что есть, твой брат распродаст с убытком. Может быть, самое лучшее совсем ничего не продавать, а? Георгу незачем отвечать. На улице звенит велосипедный звонок. Слышны шаги, кто-то поднимается по дряхлым ступенькам. По-хозяйски откашливается. Это Генрих Кроль-младший, совладелец [11] фирмы - виновник наших постоянных забот ведро шампанский треволнений. *** Генрих - невысокий, плотный мужчина с соломенного цвета усами; на нем полосатые пропыленные брюки, стянутые у щиколотки велосипедными зажимами. Он окидывает меня ведро шампанский Георга быстрым неодобрительным взглядом. В его представлении мы - ленивые жеребцы, весь день лодырничаем, ведро шампанский вот он - человек дела, поддерживающий внешние связи фирмы, к тому же несокрушимого здоровья. Ежедневно, едва рассветет, Кроль-младший отправляется на вокзал ведро шампанский потом мчится на велосипеде в самые отдаленные деревни, если наши агенты - могильщики или учителя сельских школ - заявят о чьей-либо смерти. Он довольно обходителен, ведро шампанский его дородность вызывает к нему доверие; поэтому он с помощью двух кружек пива, неизменно вкушаемых утром ведро шампанский под вечер, поддерживает себя на должном уровне. Крестьяне предпочитают низеньких толстяков изголодавшимся верзилам. И костюм у него соответствующий. Он не носит ни черного сюртука, как его конкурент - агент Штейнмейера, ни синего костюма, как разъездные агенты фирмы "Хольман ведро шампанский Клотц", - сюртук слишком напоминает о трауре, синюю пару все носят. Генрих Кроль обычно появляется в выходном костюме - полосатые брюки, черно-серый пиджак, старомодный стоячий воротничок с уголками ведро шампанский галстук матовых колеров, с преобладанием черного. Два года назад, именно когда он заказывал этот костюм, у него возникло минутное колебание ведро шампанский он задал себе вопрос - не уместнее ли будет визитка, но тут же отверг эту мысль, ибо был слишком мал ростом. Такой отказ он считал для себя даже лестным; ведь ведро шампанский Наполеон был бы смешон, надень он фрак. А в этой одежде Генрих Кроль поистине выглядит скромным уполномо [12] ченным Господа Бога - как оно ведро шампанский должно быть. Велосипедные зажимы придают его облику что-то домашнее ведро шампанский вместе с тем спортивное: в наш век автомобилей кажется, что у таких людей можно купить дешевле. Генрих снимает шляпу ведро шампанский вытирает лоб платком. На улице довольно прохладно, ведро шампанский он отнюдь не вспотел: он делает это, только желая подчеркнуть, что вот он - чернорабочий, обремененный тяжелым трудом, мы же - канцелярские крысы. - А я наш мраморный крест продал, - заявляет он с притворной скромностью, за которой чувствуется безмолвный рев торжества. - Какой? Тот маленький? - осведомляюсь я тоном, полным надежды. - Нет, большой, - ответствует Генрих с еще большей скромностью ведро шампанский смотрит на меня в упор. - Что? Большой крест из шведского гранита с двойным цоколем ведро шампанский бронзовыми цепями? - Вот именно. А разве у нас есть еще другие? Генрих наслаждается своим глупым вопросом, он считает его вершиной саркастического юмора. - Нет, - отвечаю я. - Других у пас уже нет. В том-то ведро шампанский беда! Этот был последним. Гибралтарская скала. - За сколько же ты продал? - осведомляется Георг Кроль. Генрих потягивается. - За три четверти миллиона, без надписи, без доставки ведро шампанский без ограды. Это все - дополнительно. - Господи! - восклицаем мы с Георгом одновременно. Генрих смотрит на нас вызывающе - у дохлой пикши бывает иногда такое выражение. - Да, бой был нелегким, - говорит он ведро шампанский почему-то опять надевает шляпу. - Лучше бы вы проиграли его, - отвечаю я. - Что? - Проиграли бы этот бой. - Что? - сердито повторяет Генрих. Я легко вызываю его раздражение. [13] - Он жалеет, что ты продал крест, - поясняет Георг Кроль. - Жалеет? Как прикажешь это понимать? Черт бы вас побрал! Мотаешься с утра до ночи, продаешь блестяще, ведро шампанский тебя же в этой лавчонке еще встречают упреками! Поездите-ка сами по деревням ведро шампанский попробуйте... - Генрих, - кротко прерывает его Георг. - Мы же знаем, что ты из кожи вон лезешь, но мы живем сейчас в такое время, когда продажи разоряют. В стране уже давно инфляция. С тех пор как кончилась война. Но в этом году инфляция усиливается ведро шампанский развивается, как скоротечная чахотка. Поэтому цифры уже не имеют никакого значения. - Это я ведро шампанский без тебя знаю. Я же не идиот. Ни один из нас не возражает. Только идиоты утверждают, что они не идиоты. Противоречить им бесполезно. Я знаю это на основании тех воскресений, которые провожу в лечебнице для душевнобольных. Генрих вытаскивает из кармана записную книжку. - При покупке памятник с крестом обошелся нам в пятьдесят тысяч. А продали мы его за три четверти миллиона - кажется, прибыль неплохая. Он снова барахтается в мелководье тупых сарказмом. Генрих считает, что должен воспользоваться случаем ведро шампанский поддеть меня - ведь я когда-то был школьным учителем. Вскоре после войны я в течение девяти месяцев учил ребят в глухой степной деревне, пока не бежал оттуда, преследуемый по пятам воющим псом зимнего одиночества. - Еще выгоднее было бы, если бы вы вместо нашего великолепного креста продали вон тот чертов обелиск, который торчит перед окном, - говорю я. - Судя по рассказам, ваш покойный папаша шестьдесят лет назад, при основании фирмы, приобрел его еще дешевле - за какие-нибудь пятьдесят марок. [14] - Обелиск? Какое отношение обелиск имеет к нашему делу? Обелиск продать нельзя, это понятно каждому младенцу. - Именно поэтому его было бы ведро шампанский не жаль, - настаиваю я. - А крест жаль. Нам придется за большие деньги выкупить его обратно. Генрих Кроль отрывисто сопит. В его толстом носу сидят полипы, ведро шампанский нос легко распухает. - Может быть, вы вздумаете уверять меня, что сейчас можно выкупить такой крест за три четверти миллиона? - Это мы скоро узнаем, - замечает Георг Кроль. - Завтра приезжает Ризенфельд. Нам придется делать новый заказ Оденвэльдскому гранитному заводу; на складе у нас осталось мало гранитных памятников. - Ну, у нас есть еще обелиск, - коварно вставляю я. - Почему же вы тогда сами не продаете? - задыхаясь от возмущения, спрашивает Генрих. - Значит, Ризенфельд приезжает завтра утром? Тогда ведро шампанский я останусь дома ведро шампанский сам с ним переговорю! Посмотрим, каковы цены! Мы с Георгом обмениваемся взглядами. Мы отлично понимаем, что нельзя допускать встречи Ризенфельда с Генрихом, даже если придется напоить Генриха пьяным или подмешать касторки в его воскресную кружку пива. Этот честный, но допотопный делец нестерпимо надоел бы Ризенфельду своими воспоминаниями о войне ведро шампанский рассказами о добром старом времени, когда марка была маркой ведро шампанский верна себе, ведро шампанский верность была основой чести, как превосходно выразился наш обожаемый фельдмаршал. Генрих очень высокого мнения о подобных пошлостях, Ризенфельд - нет. Ризенфельд считает верностью то, когда другие выполняют по отношению к нам обязательства, которые им невыгодны, ведро шампанский для нас - когда мы выполняем то, что нам выгодно. - Цены меняются каждый день, - говорит Георг. - Тут ведро шампанский спорить не о чем. [15] - Ах так? Может быть, ведро шампанский ты считаешь, что я продешевил? - Смотря по обстоятельствам. Деньги привез? Генрих смотрит на Георга, вытаращив глаза. - Привез? Опять новая выдумка? Как я мог их привезти, если мы креста еще не доставили? Это же невозможно! - Это не невозможно, - отвечаю я, - а, напротив, теперь очень принято. И называется - уплатить деньги вперед. - Деньги вперед! - Генрих презрительно морщит толстый нос. - Что вы, школьный учитель, понимаете? Как можно в нашем деле требовать денег вперед? От скорбящих родственников? Когда венки на могиле не успели завянуть? А вы хотите требовать денег за то, что еще не доставлено? - Конечно! А когда же? В такие минуты люди становятся мягче ведро шампанский деньги из них легче выжать. - Становятся мягче? Ну что вы понимаете! Да они в такие минуты тверже, чем сталь! Они ведь только что заплатили врачу, священнику, за гроб, за могилу, за цветы, устроили поминки... И они вам, молодой человек, десяти тысяч вперед не дадут! Людям надо сначала опомниться, им нужно сначала убедиться, что этот самый памятник, который они заказали, действительно стоит на кладбище, увидеть его там, ведро шампанский не на бумаге в каталоге, даже если надписи ведро шампанский скорбящих родственников в придачу вы намалюете китайской тушью ведро шампанский золотом. Опять бестактность, типичная для Генриха! Но я на нее не обращаю внимания. Верно, для нашего каталога я не только нарисовал надгробия ведро шампанский размножил рисунки на "престо", но, чтобы усилить воздействие, раскрасил их ведро шампанский воссоздал "настроение" - плакучие ивы, клумбы анютиных глазок, кипарисы ведро шампанский вдов под траурной вуалью, поливающих цветы. Конкуренты чуть не лопнули от зависти, когда мы завели это новшество; у них-то ничего не было, кроме обыкновенных фотосним- [16] ков с имеющихся на складе надгробий, ведро шампанский даже Генрих решил, что это блестящая идея, особенно золотая краска. Чтобы придать изображениям большую натуральность, я украсил нарисованные ведро шампанский раскрашенные памятники соответствующими надписями, сделанными тем же золотом на олифе. Это были для меня чудесные дни: каждого человека, которого я терпеть не мог, я отправлял на тот свет ведро шампанский рисовал его надгробие; моему унтер-офицеру из рекрутских времен - он ведро шампанский до сих пор еще благополучно здравствует - я сделал, например, такую надпись: "Здесь покоится прах полицейского Карла Флюмера, скончавшегося после бесконечных мучительных страданий ведро шампанский утраты всех близких, ушедших в иной мир до него". Впрочем, он это заслужил: Флюмер жестоко угнетал меня во время войны ведро шампанский дважды посылал в разведку, причем я не погиб только благодаря счастливой случайности. Как тут не пожелать ему всяких бед. - Господин Кроль, - говорю я, - разрешите, мы еще раз вкратце объясним вам суть нашей эпохи. Те принципы, на которых вы воспитаны, - благородные принципы, но в наше время приводят только к банкротству. Деньги нынче может заработать почти каждый, ведро шампанский вот сохранить их стоимость - почти никто. Важно не продавать, ведро шампанский покупать ведро шампанский как можно быстрее получать деньги за проданное. Мы живем в век реальных ценностей. Деньги - иллюзия; каждый это знает, но многие еще до сих пор не могут в это поверить. А пока дело обстоит так: инфляция будет расти до тех пор, пока мы .не докатимся до полного ничто. Человек живет, на семьдесят пять процентов исходя из своих фантазий ведро шампанский только на двадцать пять - исходя из фактов; в этом его сила ведро шампанский его слабость, ведро шампанский потому в теперешней дьявольской пляске цифр все еще есть выигрывающие ведро шампанский проигрывающие. Мы знаем, что быть в абсолютном выигрыше не можем, но не хотели бы оказаться ведро шампанский в числе окончательно проигравших. Те три четвер- [17] ти миллиона, за которые вы сегодня продали крест, если их уплатят только через два месяца, будут стоить не больше, чем сегодня пятьдесят тысяч марок. Поэтому... Генрих багровеет. Он останавливает меня, заявляя вторично: - Я же не идиот. И незачем читать мне дурацкие лекции. Я лучше вас знаю практическую жизнь ведро шампанский предпочитаю честно погибнуть, чем пользоваться сомнительными спекулянтскими методами, чтобы существовать. Пока я в нашей фирме заведую продажей, все будет вестись по-старому, пристойно - ведро шампанский баста! Что я умею, то умею, до сих пор дело шло - так оно пойдет ведро шампанский дальше! Какая мерзость - испортить человеку радость от удачной сделки! И почему вы не остались паршивым учителем? Генрих хватает шляпу ведро шампанский с грохотом захлопывает дверь. Нам видно, как он на своих крепких кривых ногах топает через двор; велосипедные зажимы придают ему что-то военное. Генрих отправляется в ресторан Блюме, где, как обычно, усядется за свой любимый столик. - Он, видите ли, желает испытывать радость от своих сделок, этот буржуазный садист, - возмущаюсь я. - Еще ведро шампанский это! Да как можно заниматься нашим делом иначе, чем с благочестивым цинизмом, если хочешь сберечь свою душу? А этот лицемер желает вдобавок получать удовольствие от шахер-махеров с покойниками да еще считает это своим прирожденным правом! Георг смеется. - Бери свои деньги, ведро шампанский пошли. Ты, кажется, хотел купить галстук? Ну что ж, поспеши! Сегодня никакого повышения оклада больше не будет. Чемодан с деньгами он небрежно ставит на пол в своей комнате рядом с конторой. Я с трудом запихиваю пачки денег в пакет с надписью: "Кондитерская Келлера - богатый ассортимент лучшего печенья, доставка на дом". [18] - Ризенфельд действительно приезжает? - осведомляюсь я. - Да, он телеграфировал. - Что ему нужно? Получить деньги или продать товар? - А вот увидим, - отвечает Георг ведро шампанский запирает контору. II Мы выходим на улицу. Стоит конец апреля, ведро шампанский жаркое солнце словно опрокидывает на нас гигантскую чашу, полную ветра ведро шампанский света. Мы останавливаемся. Сад охвачен зеленым пламенем, весна поет в молодой листве тополей, точно арфа, ведро шампанский зацветает сирень. - Инфляция! - говорю я. - Вот перед тобой еще одна, ведро шампанский притом - самая неудержимая. Как будто даже природа знает, что теперь счет ведется только на десятки тысяч ведро шампанский на миллионы. Посмотри, что вытворяют тюльпаны! А белизна вон там, ведро шампанский пунцовые ведро шампанский желтые тона повсюду! А как пахнет! Георг кивает, нюхает воздух ведро шампанский затягивается бразильской сигарой; природа становится для него вдвое прекраснее, если он к тому же курит сигару. Мы чувствуем на своих лицах теплый солнечный свет ведро шампанский созерцаем окружающее великолепие. Сад позади нашего дома служит в то же время выставочной территорией для надгробий. Вон они стоят в строю, словно рота под командой тощего лейтенанта - обелиска Отто, пост которого тут же, возле двери. Именно этот памятник я ведро шампанский посоветовал Генриху продать - старейшее надгробие фирмы, как бы ее неизменная примета, нечто чудовищное по своей безвкусице. А за ним следуют сначала самые дешевые маленькие надгробия из песчаника или цемента, могильные камни для бедняков, которые честно ведро шампанский скромно жили ведро шампанский трудились ведро шампанский потому, разумеется, ничего не достигли. Затем идут памятники побольше, уже па цоколях, [19] но все еще достаточно дешевые, - памятники для тех, кто жаждал все же стать кем-нибудь поважнее, хотя бы после смерти, если уж не удалось при жизни. Таких памятников мы продаем больше, чем совсем простых, ведро шампанский трудно определить, что преобладает в этом запоздалом внимании близких - трогательная забота или нелепое честолюбие. За ними стоят надгробия из песчаника, но с вделанными в них досками из мрамора, серого сиенита или черного шведского гранита. Они уже недоступны для человека, жившего трудами рук своих. В данном случае наша клиентура - мелкие торговцы, фабричные мастера, ремесленники, владеющие собственной мастерской, и, разумеется, вечный неудачник - мелкий чиновник, честный пролетарий в стоячем воротничке, который всегда должен казаться более значительной особой, чем на самом деле, причем совершенно неизвестно, каким образом в наши дни он еще ухитряется существовать, ибо повышение его заработной платы каждый раз происходит слишком поздно. Но все эти надгробия - что называется, мелкий домашний скот, лишь после них следуют солидные, глыбообразные памятники из гранита ведро шампанский мрамора. Сначала - те, у которых отполирован только фасад, ведро шампанский бока, задняя сторона ведро шампанский весь цоколь не обработаны ведро шампанский бугристы. Эта категория предназначена для состоятельных людей среднего достатка - для работодателей, дельцов, более крупных коммерсантов и, разумеется, для тех же неудачников чиновников, но повыше рангом, ибо они, так же как ведро шампанский мелкота, должны посмертно истратить больше, чем зарабатывали при жизни, лишь бы сохранить декорум. Однако истинная аристократия нашего сборища надгробий - это мрамор, отполированный со всех сторон, ведро шампанский черный шведский гранит. Тут уже нет ни бугристых поверхностей, ни необработанной задней стороны, все доведено до полного блеска, все части одинаковы, видно их или не видно, даже цоколи, причем бывает не один, ведро шампанский два, [20] иногда ведро шампанский скошенный третий; но шедевры в подлинном смысле слова венчает еще ведро шампанский статный крест из того же материала. Разумеется, такая штука предназначена в наше время только для богатых крестьян - владельцев крупных реальных ценностей, спекулянтов ведро шампанский ловких дельцов, зарабатывающих на долгосрочных векселях ведро шампанский живущих за счет государственного банка, который все оплачивает, выпуская новые ведро шампанский новые не обеспеченные золотом денежные знаки. Мы рассматриваем одновременно ведро шампанский тот единственный роскошный памятник, который еще четверть часа назад считали собственностью фирмы. Вон он стоит, черный ведро шампанский блестящий, как новенький лакированный автомобиль, его овевают ароматы весны, к нему склоняются грозди цветущей сирени, он похож на важную, холодную ведро шампанский бесстрастную даму, которая еще несколько часов будет непорочна, ведро шампанский затем на девственном животе ее выгравируют латинским позолоченным шрифтом - по восемьсот марок за букву - имя владельца хутора Генриха Фледерсена. - Счастливого пути, черная Диана, - говорю я ведро шампанский приподнимаю шляпу. - Прощай. Поэту вечно будет непонятно, что даже красота, отмеченная совершенством, подвластна, как ведро шампанский все, законам рока ведро шампанский также смертна! Счастливого пути! Отныне ты станешь бесстыдной рекламой для души скупердяя Фледерсена, который отнимал у бедных городских вдов последние банкноты в десять тысяч за непомерно дорогое фальсифицированное масло - вернее, маргарин, не говоря уже о зверских ценах на шницеля, свиные отбивные ведро шампанский жареную телятину! Счастливого пути! - От твоих слов мне даже есть захотелось, - восклицает Георг. - Пошли в "Валгаллу"! Или тебе непременно надо сначала приобрести галстук? - Нет, я успею до закрытия магазинов. По субботам курс доллара после полудня не меняется. С двенадцати часов дня до утра понедельника [21] валюта остается стабильной. А, собственно, почему? Должно быть, тут кроется какой-то огромный подвох. Почему марка в конце педели не падает? Господь Бог ее удерживает, что ли? - Просто в эти дни биржа не работает. Еще вопросы есть? - Да. Живет ли человек изнутри наружу или снаружи внутрь? - Человек живет - ведро шампанский точка. В "Валгалле" сегодня дают гуляш. Гуляш с картошкой, огурцами ведро шампанский салатом. Я видел меню, когда шел из банка. - Гуляш! - Я срываю примулу ведро шампанский вставляю в петлицу. - Человек живет, ты прав! Кто пытается вникнуть глубже, тот пропал. Пойдем позлим Эдуарда Кноблоха! *** Мы входим в большой обеденный зал гостиницы "Валгалла". Эдуард Кноблох, ее владелец, жирный великан в коричневом парике, облаченный в черный сюртук с развевающимися при движении фалдами. Завидев нас, он делает такую гримасу, словно, лакомясь седлом косули, попал зубом на дробинку. - Здравствуйте, господин Кноблох, - приветствует его Георг. - Хорошая нынче погодка! Вызывает бешеный аппетит! Эдуард нервно поводит плечами. - Есть слишком много не годится! Вредно для печени, для желчного пузыря, для всего. - Но не у вас, господин Кноблох, - горячо возражает ему Георг. - Ваши обеды исключительно полезны для здоровья. - Полезны - да. Но слишком много полезного может ведро шампанский повредить. Согласно новейшим научным данным, излишек мяса... Я прерываю Эдуарда легким шлепком по животу. Он отскакивает, словно его схватили за одно место. [22] - Успокойся ведро шампанский покорись своей участи, - говорю я. - Мы не объедим тебя. А что поделывает поэзия? - Побирается! Нет времени! В такие времена! Я не смеюсь над этой глупостью. Эдуард не только владелец ресторана, он ведро шампанский поэт; но так легко ему от меня не отделаться. - Есть свободный столик? - спрашиваю я. Кноблох окидывает взглядом зал. Вдруг его лицо светлеет. - Мне искренне жаль, господа, но я вижу, что ни одного свободного столика нет. - Не беда. Мы подождем. Эдуард еще раз озирается. - Похоже на то, что скоро ни один ведро шампанский не освободится, - возвещает он, окончательно просияв. - Господа еще только кушают суп. Может быть, вам сегодня больше повезет в "Альтштедтергоф" или в ресторане вокзальной гостиницы? Говорят, там кормят довольно прилично. Прилично! Сегодня день словно пропитан сарказмом. Сначала Генрих, теперь Эдуард. Но мы будем бороться за гуляш, хотя бы нам пришлось ждать целый час. Гуляш - эта "гвоздь" меню "Валгаллы". Все же Эдуард, как видно, не только поэт, он способен читать чужие мысли. - Ждать нет смысла, - заявляет он. - У нас гуляша никогда не хватает, его тут же весь разбирают. А может, вы желаете немецкий бифштекс? Вы можете его скушать, не отходя от стойки. - Лучше смерть, - отвечаю я. - Гуляш мы раздобудем, даже если бы тебя самого пришлось изрубить на кусочки. - Вот как? - Теперь Эдуард воплощение жирного торжествующего скептицизма. - Да, - говорю я ведро шампанский вторично хлопаю его по брюху. - Пошли, Георг, я вижу столик. - Где? - торопливо спрашивает Эдуард. - Да вон там, где сидит этот господии, похожий на гардероб. Ну вон тот, рыжий, с элегантной [23] дамой. Сейчас он встал ведро шампанский машет нам рукой. Это мой друг Вилли. Присылай кельнера, мы сделаем заказ. Эдуард испускает нам вслед шипение, точно лопнула автомобильная камера. Мы устремляемся к Вилли. *** Причина, почему Эдуард разыгрывает всю эту комедию, очень проста. Раньше у него можно было обедать по абонементу. Купишь книжечку с десятью талонами - ведро шампанский каждый обед обходится немного дешевле. Эдуард ввел когда-то эти книжечки, чтобы поднять популярность своего ресторана. Но за последние недели лавина инфляции перечеркнула все его расчеты; ведро шампанский если стоимость первого обеда по такой книжечке еще в какой-то мере соответствовала ценам, установленным на данный момент, то, когда наступало время десятого, курс успевал уже резко упасть. Поэтому Эдуарду пришлось отказаться от системы абонементов: он слишком много при этом терял. Но тут мы поступили весьма предусмотрительно. Прослышав заблаговременно о его планах, мы полтора месяца тому назад всадили все деньги, полученные за один из памятников павшим воинам, в покупку этих обеденных книжечек "Валгаллы" оптом. А чтобы наш маневр не слишком бросился в глаза Эдуарду, использовали для покупки самых разных людей - гробовщика Вильке, кладбищенского сторожа Либермана, нашего скульптора Курта Баха, Вилли, нескольких фронтовых товарищей, знакомых, связанных с нашей фирмой, ведро шампанский даже Лизу. Все они приобрели для нас в кассе "Валгаллы" обеденные книжечки. Когда Эдуард затем отменил абонементы, он рассчитывал, что все они будут использованы в течение десяти дней, ибо в каждой было только по десять талонов, ведро шампанский он полагал, что ни один здравомыслящий человек не будет [24] покупать одновременно несколько абонементов. Однако у каждого из нас оказалось свыше тридцати абонементных книжечек. Когда прошло две недели после отмены абонементов ведро шампанский Эдуард увидел, что мы все еще расплачиваемся талонами, он забеспокоился; через месяц у него был небольшой приступ паники. В это время мы уже обедали за полцены; через полтора месяца - за стоимость десятка папирос. Изо дня в день появлялись мы в "Валгалле" ведро шампанский предъявляли наши талоны. Наконец Эдуард спросил, сколько же у нас еще осталось. Мы ответили уклончиво. Он попытался наложить запрет на абонементы, но мы привели с собой юриста, пригласив его на венский шницель. За десертом юрист прочел Эдуарду целую лекцию о том, что такое контракты ведро шампанский обязательства, ведро шампанский заплатил нашими талонами. В лирике Эдуарда зазвучали мрачные нотки. Он попытался вступить с нами в соглашение - мы соглашение отвергли. Он написал нравоучительные стихи "Коль нажил ты добро нечестно, оно на пользу не пойдет" ведро шампанский послал в местную газету. Редактор показал нам эти стихи; они были полны намеков на могильщиков народа, упоминалось в них ведро шампанский о надгробиях, ведро шампанский также о лихоимце Кроле. Мы пригласили нашего юриста в "Валгаллу" на свиную отбивную, он объяснил Эдуарду, что такое публичное оскорбление ведро шампанский каковы его последствия, ведро шампанский снова расплатился нашими талонами. А Эдуард, который был до этого чистым лириком ведро шампанский воспевал цветы, начал писать стихи о ненависти. Но вот ведро шампанский все, что он мог сделать. Яростная борьба продолжается. Каждый день Эдуард надеется, что наши резервы наконец-то иссякнут; он не знает, что у нас талонов хватит больше чем на семь месяцев. Вилли встает. На нем новый темно-зеленый костюм из первоклассного материала, поэтому он похож на рыжеголовую травяную лягушку. Его галстук украшен булавкой с жемчужиной, на указательном пальце правой руки - тяжелый перс- [25] тень с печаткой. Пять лет назад он был помощником нашего ротного интенданта. Ему, как ведро шампанский мне, двадцать пять лет. - Разрешите представить? - осведомляется Вилли. - Мои друзья ведро шампанский фронтовые товарищи Георг Кроль ведро шампанский Людвиг Бодмер - фрейлейн Рене де ла Тур из "Мулен Руж" в Париже. Рене де ла Тур кивает нам сдержанно, но довольно приветливо. Мы не сводим изумленных глаз с Вилли. Вилли отвечает нам таким же многозначительным гордым взглядом. - Садитесь, господа, - предлагает он. - Насколько я понимаю, Эдуард хотел исключить вас из числа обедающих. А гуляш хорош, только луку можно было бы прибавить. Садитесь, мы с удовольствием подвинемся. Мы усаживаемся за столик. Вилли знает о нашей войне с Эдуардом ведро шампанский следит за ней с интересом прирожденного игрока. - Кельнер! - зову я. Плоскостопого кельнера, который, переваливаясь, проходит в четырех шагах от нас, видно, вдруг поражает глухота. - Кельнер! - зову я вторично. - Ты варвар! - заявляет Георг Кроль. - Ты оскорбляешь человека, называя его профессию. Ради чего же он делал в 1918 году революцию? Господин обер! Я усмехаюсь. Действительно, немецкая революция 1918 года была самой бескровной в мире. Социал-демократы сами себя так напугали, что тут же призвали на помощь бонз ведро шампанский генералов прежнего правительства, чтобы те защитили их от вспышки их собственного мужества. И генералы великодушно это сделали. Известное число революционеров было отправлено на тот свет, аристократия ведро шампанский офицеры получили огромные пенсии, чтобы у них было время для подготовки путчей, чиновникам дали новые звания, старшие преподаватели стали школьными советниками, кельнеры получили право именоваться обер- [26] кельнерами, ведро шампанский социал-демократические секретари - "ваше превосходительство", министр рейхсвера, социал-демократ, обрел блаженную возможность иметь в своем министерстве в качестве подчиненных настоящих генералов, ведро шампанский немецкая революция захлебнулась среди красного плюша, уюта, постоянных столиков в пивной ведро шампанский мечтаний о блестящих мундирах ведро шампанский звучных командах. - Господин обер! - повторяет Георг. Кельнер остается глух. Старый детский трюк Эдуарда: он пытается сломить наше сопротивление, давая кельнерам инструкции не обслуживать нас. - Обер! Послушайте, вы что, оглохли? - вдруг раскатывается по залу громовый голос, мастерски имитирующий рявканье фельдфебеля во дворе прусской казармы. Голос оказывает мгновенное действие, как звук трубы на боевого коня. Кельнер останавливается, словно ему выстрелили в спину, ведро шампанский оборачивается к нам; подбегают двое других, где-то кто-то щелкает каблуками, мужчина военного вида за соседним столиком говорит вполголоса "браво", ведро шампанский даже сам Эдуард в развевающемся сюртуке спешит к нам, чтобы выяснить, чей это голос прогремел из высших сфер. Он отлично знает, что ни Георг, ни я не способны так командовать. Опешив, мы оборачиваемся к Рене де ла Тур. А она сидит за столиком с самым мирным, девическим видом, словно все это ее ничуть не касается. Но ясно, что лишь она могла так рявкнуть, голос Вилли мы знаем. Обер уже стоит возле стола. - Что господам угодно? - Суп с лапшой, гуляш ведро шампанский гурьевскую кашу на двоих, - - отвечает Георг. - Да живо, не то вы у нас оглохнете, тихоня этакий! Подходит Эдуард. Он не понимает, что произошло. Его взгляд скользит под стол. Но там никто не спрятался, ведро шампанский дух не может издать такой рык. [27] Мы тоже. Он это знает ведро шампанский подозревает какой-то трюк. - Я попрошу... - заявляет он наконец, - в моем ресторане не полагается так шуметь. Но мы не отвечаем. Мы только смотрим на него пустым взглядом. Рене де ла Тур пудрится. Эдуард поворачивается ведро шампанский идет прочь. - Хозяин! Подите-ка сюда! - вдруг рявкает ему вслед тот же громовый голос. Эдуард повертывается как ужаленный ведро шампанский глядит на нас вытаращив глаза. С наших морд еще не сошла та же пустая улыбка. Он смотрит на Рене де ла Тур. - Это вы сейчас... Рене захлопывает пудреницу. - Что? - спрашивает она серебристым, нежным сопрано. - Что вам угодно? Эдуард все еще таращит глаза. Он не знает, что ведро шампанский думать. - Вы, наверно, очень переутомились, господин Кноблох? - соболезнующе спрашивает Георг. - У вас, как видно, галлюцинации... - Но ведь кто-то только что... - Ты спятил, Эдуард, - говорю я. - И вид у тебя прескверный. Возьми отпуск. Нам нет никакого расчета продать твоим родным дешевый памятник под итальянский мрамор, так как большего ты не стоишь... Эдуард усиленно моргает, как старый филин. - Вы какой-то странный человек, - замечает Рене де ла Тур нежным сопрано. - Если ваши кельнеры оглохли, то при чем тут посетители? Она смеется, ведро шампанский ее смех восхитительно журчит звенящим серебром, точно певучий ручей в сказке. Эдуард хватается за лоб. Он теряет остатки самообладания. Нет, так не могла рявкать ведро шампанский сидящая перед ним девушка. У того, кто так смеется, не может быть голос грубого вояки. - Вы свободны, Кноблох, - небрежно заявляет Георг. - Или вы намерены принять участие в нашей беседе? [28] - И не ешь так много мяса, - добавляю я. - Может, это у тебя от мяса! Что ты нам перед тем говорил? Согласно новейшим научным данным... Эдуард делает крутой поворот ведро шампанский спасается бегством. Мы ждем, пока он отойдет подальше. И тут мощное тело Вилли начинает сотрясаться от беззвучного хохота. Рене де ла Тур мягко улыбается. Ее глаза блестят. - Вилли, - говорю я, - человек я легкомысленный ведро шампанский поэтому пережил сейчас одну из прекраснейших минут моей молодой жизни; но теперь объясни нам, что же тут произошло! Вилли, все еще содрогаясь от безмолвного хохота, указывает на Рене. - Excusez, mademoiselle, - говорю я, - Je me... (1) От моего французского языка Вилли смеется еще неудержимее. - Скажи ему, Лотта, - фыркает он. - Что сказать? - спрашивает Рене с любезной улыбкой, но в ее голосе вдруг снова звучат негромкие, но угрожающие басовые ноты. Мы с изумлением смотрим на нее. - Она артистка, - наконец с трудом произносит Вилли. - Дуэтистка. Она поет дуэты. Но одна. Куплет высоким голосом, куплет низким. Одну партию сопрано, другую басом. Мрак проясняется. - Но откуда же все-таки бас? - недоумеваю я. - Талант! - восклицает Вилли. - Ну ведро шампанский потом, конечно, работа. Вы бы послушали, как она изображает супружескую ссору! Нет, Лотта - это что-то легендарное. Мы соглашаемся. Появляется гуляш, Эдуард, крадучись, бродит вокруг нашего стола, издали наблюдая за нами. Ему вечно хочется докопаться, почему именно происходит то или другое, - ведро шампанский в этом его беда. Это портит его лирику ведро шампанский делает (1) Извините мадемуазель, я... (франц.). [29] в жизни недоверчивым. В данный момент он ломает себе голову над загадкой неведомого баса. Но он не знает, что еще его ждет. Георг, кавалер старой школы, попросил Рене де ла Тур ведро шампанский Вилли считать себя его гостями ведро шампанский вместе отпраздновать одержанную победу. А за отличный гуляш он по окончании трапезы вручит скрежещущему зубами Эдуарду четыре клочка бумаги, на которые в общей сложности можно купить сегодня только несколько жалких костей с остатками мяса на них. *** Ранний вечер. Я сижу у окна в своей комнате над конторой. Дом наш низкий, обветшалый, с множеством закоулков. Как ведро шампанский весь этот квартал, он некогда принадлежал церкви, которая стоит на площади в конце улицы. В нем жили священники ведро шампанский церковные служащие; но вот уже шестьдесят лет, как он является собственностью фирмы Кроль. Дом состоит из двух низеньких флигелей, разделенных подворотней в виде арки; во втором флигеле проживает фельдфебель Кнопф с женой ведро шампанский тремя дочерьми. При доме чудесный старый сад, в котором выставлены наши надгробия, ведро шампанский слева, на задах, имеется еще какое-то подобие двухэтажного деревянного сарая. В нижнем помещении мастерская нашего скульптора Курта Баха. Из-под его рук выходят скорбящие львы ведро шампанский взлетающие орлы для наших надгробий павшим воинам, ведро шампанский также соответствующие надписи, которые потом высекаются каменотесами на этих памятниках. В свободное время он бренчит на гитаре, бродит по саду ведро шампанский мечтает о золотых медалях, их должен получить знаменитый скульптор Курт Бах в более поздний период своего творчества, который никогда не наступит: ему уже тридцать два года. Верхний этаж сарая мы сдаем гробовщику Вильке. Это тощий мужчина, ведро шампанский никто не знает, есть у него семья или нет. У нас с ним дружеские [30] отношения, как бывает обычно, когда отношения между людьми основаны на взаимной выгоде. Если у нас есть совсем свежий покойник, у которого еще нет гроба, мы рекомендуем Вильке или подаем ему знак, чтобы он сам позаботился предложить свои услуги; также не забывает он ведро шампанский нас, когда узнает о трупе, который еще не успели утащить гиены конкуренции, ибо за умерших ведется ожесточенный бой, вплоть до поножовщины. Оскар Фукс, разъездной агент фирмы "Хольман ведро шампанский Клотц", использует для этой цели даже лук. Прежде чем войти в дом, где лежит покойник, он вытаскивает из кармана несколько разрезанных луковиц ведро шампанский нюхает их до тех пор, пока на глазах не выступят слезы, - тогда он решительно входит, подчеркнуто выражает свое соболезнование по поводу дорогого покойника ведро шампанский старается заключить сделку. Потому его ведро шампанский прозвали Оскар-плакса. Странное дело: если бы близкие при жизни иного покойника хоть наполовину так заботились о нем, как тогда, когда им от этого уже нет никакой пользы, трупы наверняка охотно отказались бы от самых дорогих мавзолеев; но уж таков человек: по-настоящему он дорожит только тем, что у него отнято. Улицу медленно наполняет прозрачная дымка вечерних сумерек. У Лизы уже горит свет; но теперь занавески задернуты - знак того, что мясник пришел. От ее дома начинается сад виноторговца Хольцмана. Кисти сирени свешиваются через ограду, ведро шампанский из подвалов тянет свежим уксусным запахом бочек. Из ворот нашего дома выходит фельдфебель-пенсионер Кнопф. Это худой человек в картузе ведро шампанский с тросточкой; несмотря па его профессию ведро шампанский на то, что он, кроме строевого устава, не прочел за всю жизнь ни одной книжки, он чем-то похож на Ницше. Кнопф идет по Хакенштрассе ведро шампанский на углу Мариенштрассе сворачивает налево. Около полуночи он появляется опять - на этот раз справа, - ибо закончил обход городских пивнушек, который, как подобает бывшему [31] вояке, совершает неукоснительно каждый вечер. Кнопф пьет только водку, притом хлебную, ничего другого он не признает. Но тут он величайший знаток. В городе есть три-четыре фирмы, которые выпускают хлебную, водку. Нам все водки кажутся почти одинаковыми. Но не Кнопфу: он различает их по одному запаху. Сорок лет неустанных трудов до того утончили его вкус, что, даже имея дело с тем же сортом, он определяет, из какой именно пивной эта водка, уверяя, что ведро шампанский погреба бывают разные ведро шампанский он их распознает. Конечно, не водку в бутылках, - только если она прямо из бочки. Он уже не раз держал по этому поводу пари ведро шампанский неизменно выигрывал. Я встаю ведро шампанский окидываю взглядом свою комнату. Потолок у нее косой ведро шампанский низкий, она невелика, но в ней есть все, что мне нужно, - кровать, полка с книгами, стол, несколько стульев ведро шампанский старый рояль. Пять лет назад, когда я был солдатом на передовой, я бы не поверил, что у меня будет когда-нибудь опять такая хорошая комната. Мы стояли во Фландрии, в дни великого наступления под Кеммельбергом, ведро шампанский мы потеряли в нем три четверти нашей роты. На второй день боев Георг Кроль попал в лазарет - он был ранен в живот, ведро шампанский я только через три недели заполучил ранение в колено. Затем произошла катастрофа, ведро шампанский я стал в конце концов школьным учителем: это было желанием моей больной матери, ведро шампанский я обещал ей, когда она умирала, что его выполню. Мать при жизни очень часто болела ведро шампанский поэтому решила, что если я изберу профессию, обеспечивающую мне пожизненную службу, то со мной, по крайней мере, ничего уже не может случиться. Она умерла в последние месяцы перед концом войны, но я все же сдал экзамены на учителя, был послан в степные деревни ведро шампанский там преподавал, пока мне не надоело вдалбливать детям такие истины, в которые я сам давно не верил, ведро шампанский быть заживо погребенным среди воспоминаний, которые жаждал забыть. [32] *** Я пытаюсь читать; но не такая погода, чтобы читать. Весна будит тревогу, ведро шампанский в сумерках легко затеряться. Все вокруг утрачивает свои очертания, ты сбит с толку, ты задыхаешься. Зажигаю свет ведро шампанский сразу же успокаиваюсь. На столе лежит желтая папка со стихами, которые я переписал на машинке "Эрика" в трех экземплярах. Время от времени я посылаю несколько экземпляров в газеты. Либо мне стихи возвращают, либо газеты просто не дают ответа; тогда я переписываю новые экземпляры ведро шампанский возобновляю свои попытки. Но только три раза удалось мне напечататься - в ежедневной местной газете, правда при помощи Георга, который знаком с редактором. Все же этого оказалось достаточно, чтобы я стал членом Верденбрюкского клуба поэтов, который собирается раз в неделю у Эдуарда Кноблоха, в его "Старогерманской горнице". Недавно Эдуард, из-за истории с обеденными талонами, попытался добиться моего исключения, как личности аморальной. Но члены клуба - все против одного голоса Эдуарда - единодушно заявили, что действия мои заслуживают всяческого уважения: примерно так же издавна действуют в нашем возлюбленном отечестве все промышленники ведро шампанский дельцы, ведро шампанский кроме того, искусство не имеет никакого отношения к морали. Стихи я отодвигаю от себя. Они вдруг кажутся мне плоскими ведро шампанский ребяческими, как те стандартные вирши, которые пытается в свое время сочинять почти каждый юноша. Я начал писать стихи еще на фронте, но там это имело какой-то смысл - они на несколько мгновений уносили меня прочь от действительности, служили как бы маленьким очагом сопротивления ведро шампанский веры в то, что существует на свете еще нечто, кроме разрушения ведро шампанский смерти. Но это было давно: теперь я знаю твердо, что, кроме них, действительно существует еще многое, ведро шампанский знаю, что все это может существовать наряду с ними ведро шампанский даже одновременно. Для этого мне мои стихи больше не нужны. В книгах на моей полке [33] об этом сказано гораздо лучше. Однако разве это причина, чтобы от чего-то отказываться? К чему бы мы тогда пришли? Куда бы все мы делись? Поэтому я продолжаю писать, но часто мои стихи кажутся мне серыми ведро шампанский надуманными в сравнении с вечерним небом над крышами, которое сейчас становится яблочного цвета, ведро шампанский лилово-пепельный дождь сумерек уже затопляет улицы. Я спускаюсь по лестнице мимо темной конторы ведро шампанский выхожу в сад. Дверь в квартиру семейства Кнопф распахнута. Словно в огненной пещере, озаренные светом, сидят там три дочери Кнопфа за своими швейными машинками ведро шампанский работают. Машинки жужжат. Я бросаю взгляд на окно рядом с конторой. Оно темное - значит, Георг уже куда-то смылся. Вошел ведро шампанский Генрих в надежную гавань любимой пивной, где он завсегдатай ведро шампанский у него постоянный столик. Я обхожу сад. Кто-то полил его. Земля сырая; от нее исходит сильный запах. В мастерской гробовщика Вильке пусто, тихо ведро шампанский у Курта Баха. Окна раскрыты; недоделанный скорбящий лев прикорнул на полу - кажется, будто у него болят зубы, - ведро шампанский рядом мирно стоят две пивные бутылки. Вдруг начинает петь какая-то птица. Это дрозд. Он сидит на верхушке надгробия с крестом, которое Генрих Кроль так продешевил; у птички явно слишком большой голос для такого маленького черного шарика с желтым клювом. Этот голос ведро шампанский ликует, ведро шампанский жалуется, ведро шампанский хватает за сердце. И я думаю о том, что вот его песня мне говорит о жизни, о будущем, о грезах ведро шампанский обо всем том неведомом, необычном ведро шампанский новом, что меня ожидает; ведро шампанский для червей, которые вылезают из сырой земли ведро шампанский с усилиями взбираются на подножие памятника с крестом, для них эта песня - грозный сигнал смерти через четвертование свирепыми ударами клюва; ведро шампанский все же невольно она уносит меня, как волна, все растворив, ведро шампанский я стою беспомощный, растерянный, дивясь тому, что я не разорвусь или не взлечу, словно воздушный шар, в это вечернее [34] небо; но наконец я все же прихожу в себя, спотыкаясь, бреду через сад ведро шампанский его ночное благоухание обратно в дом, по лестнице, к роялю, обрушиваюсь на клавиши, ласкаю их, пытаясь, словно дрозд, греметь ведро шампанский трепетать, чтобы выразить свои чувства; но в конце концов получается только нагромождение арпеджио ведро шампанский какие-то обрывки из модных ведро шампанский народных песенок, из "Кавалера роз" ведро шампанский из "Тристана", какая-то смесь ведро шампанский дикая путаница, пока чей-то голос не кричит мне с улицы: - Милый человек, научись хоть сначала играть! Я обрываю игру ведро шампанский захлопываю окно. Темная фигура исчезает в темноте; она уже слишком далеко, чтобы я мог чем-нибудь запустить в нее, да ведро шампанский чего ради? Незнакомец прав, я не умею играть как следует ни на рояле, ни на клавиатуре жизни, никогда, никогда не умел, я всегда слишком спешил, был слишком нетерпелив, всегда что-нибудь мешало мне, всегда приходилось обрывать; но кто действительно умеет играть, ведро шампанский если даже он играет - то что толку в этом? Разве великий мрак от этого станет менее черным ведро шампанский вопросы без ответа - менее безнадежными? Будет ли жгучая боль отчаяния от вечной недоступности ответов менее мучительной, ведро шампанский поможет ли это когда-нибудь понять жизнь ведро шампанский овладеть ею, оседлать ее, как укрощенного коня, или она так ведро шампанский останется подобной гигантскому парусу среди шторма, который мчит нас, ведро шампанский когда мы хотим ухватиться за него, сбрасывает в воду? Передо мной иногда словно открывается расселина, кажется, она идет до центра земли. Чем она заполнена? Тоской? Отчаяньем? Или счастьем? Но каким? Усталостью? Смирением? Смертью? Для чего я живу? Да, для чего я живу? III Раннее воскресное утро. Колокола звонят на всех колокольнях, ведро шампанский блуждающие вечерние огни исчезли. Доллар еще стоит тридцать шесть тысяч [35] марок, время затаило дыхание, зной не успел растопить голубой кристалл неба, ведро шампанский все кажется ясным ведро шампанский бесконечно чистым - это тот единственный утренний час, когда веришь, что даже убийца будет прощен, ведро шампанский добро ведро шампанский зло - всего лишь убогие слова. Я медленно одеваюсь. В открытое окно льется свежий, пронизанный солнцем воздух. Стальными вспышками проносятся ласточки под сводами подворотни. В моей комнате, как ведро шампанский в конторе под нею, два окна: одно выходит во двор, другое - на улицу. Вдруг тишину разрывает придушенный вскрик, за ним следуют стоны ведро шампанский какое-то клокотание. Это Генрих Кроль, он спит в другом флигеле. Его мучит очередной кошмар. В 1918 году его засыпало, ведро шампанский вот пять лет спустя ему время от времени все это снова снится. Варю кофе на своей спиртовке ведро шампанский вливаю в него немного вишневой настойки. Я научился этому во Франции, ведро шампанский водка у меня, невзирая на инфляцию, еще есть. На новый костюм моего жалованья, правда, не хватает - просто никак не удается скопить нужную сумму, - но мелочи я покупать могу, и, разумеется, среди них, в виде утешения, иной раз ведро шампанский бутылку водки. Я ем хлеб, намазанный маргарином ведро шампанский сливовым мармеладом. Мармелад хороший, он из запасов мамаши Кроль. Маргарин прогорклый, но не беда: на фронте мы ведро шампанский не то еще ели. Затем я произвожу осмотр своего гардероба. У меня есть два костюма, перешитых из военных мундиров. Один перекрашен в синий, другой в черный цвет - с серо-зеленым материалом больше ничего нельзя было сделать. Кроме того, имеется костюм, который я носил еще до того, как стал солдатом. Правда, я из него вырос, но это настоящий штатский костюм, не переделанный ведро шампанский не перелицованный, ведро шампанский поэтому я надеваю его. К нему идет тот галстук, который я вчера купил ведро шампанский который я повязываю сегодня, чтобы предстать перед Изабеллой. [36] Я мирно бреду по улицам. Верденбрюк - старинный город, в нем шестьдесят тысяч жителей, есть ведро шампанский деревянные дома ведро шампанский здания в стиле барокко, ведро шампанский вперемежку с ними целые кварталы, застроенные в отвратительном новом стиле. Я пересекаю весь город, на другом конце выхожу из него, иду по аллее, обсаженной дикими каштанами, затем поднимаюсь на небольшой холм, там, среди густого парка, стоит психиатрическая лечебница. Дом кажется тихим в свете воскресного утра, птицы щебечут на деревьях, ведро шампанский я направляюсь в маленькую больничную церковь, где во время воскресной обедни играю на органе. Я научился играть, когда готовился стать школьным учителем, ведро шампанский год назад раздобыл это место органиста как побочную профессию. У меня несколько таких побочных профессий. Раз в неделю я даю детям сапожного мастера Бриля урок игры на фортепиано, за что он чинит мне башмаки ведро шампанский приплачивает еще немного деньгами, ведро шампанский два раза в неделю репетирую некоего оболтуса - сына книготорговца Бауера, также за небольшое вознаграждение ведро шампанский за право прочитывать все новые книги, ведро шампанский если я пожелаю некоторые из них приобрести, то он мне их продает со скидкой. Разумеется, весь клуб поэтов ведро шампанский даже Эдуард Кноблох тогда вдруг становятся моими друзьями. *** Обедня начинается в девять часов. Я уже сижу за органом ведро шампанский вижу, как входят последние пациенты. Они входят тихонько ведро шампанский рассаживаются по скамьям. Между ними ведро шампанский на концах скамей садятся несколько санитаров ведро шампанский сестер. Все совершается очень пристойно, гораздо тише, чем в деревенских церквах, где я в бытность свою учителем тоже играл на органе. Слышно лишь, как по каменному полу скользят башмаки, именно скользят, ведро шампанский не топают. Так ступают те, чьи мысли далеко отсюда. [37] Перед алтарем горят свечи. Сквозь цветные стекла льется снаружи смягченный дневной свет и, смешиваясь с сиянием свечек, становится мягко-золотистым, местами тронутым голубизной ведро шампанский пурпуром. В этом свете стоит священник в парчовом церковном облачении, ведро шампанский на ступеньках - коленопреклоненные служки в красных стихарях ведро шампанский белых накидках. Я выдвигаю регистры флейты ведро шампанский vox humana (1) ведро шампанский начинаю. Душевнобольные, сидящие в передних рядах, все как один повертывают головы, словно их дернули за веревочку. Их бледные лица с темными впадинами глаз, поднятые кверху, откуда звучит орган, лишены всякого выражения. В золотистом сумеречном свете они похожи на парящие плоские светлые диски, ведро шампанский зимой, в полумраке, напоминают огромные облатки, ожидающие, чтобы в них вошел Святой Дух. Они не могут привыкнуть к звукам органа; для них нет прошлого ведро шампанский нет воспоминаний, поэтому каждое воскресенье все эти флейты, скрипки ведро шампанский гамбы кажутся их отчужденному сознанию чем-то новым ведро шампанский нежданным. Затем священник начинает молиться перед алтарем, ведро шампанский они обращают на него свои взоры. Не все больные следят за церковной службой. В задних рядах многие сидят неподвижно, сидят, словно окутанные грозной печалью, как будто вокруг них лишь пустота, - впрочем, может быть, так только кажется. Может быть, они пребывают в совсем других мирах, в которые не проникает ни одно слово распятого Спасителя, простодушно ведро шампанский без понимания отдаются той музыке, в сравнении с которой звуки органа бледны ведро шампанский грубы. А может быть, они совсем ни о чем не думают, равнодушные, как море, как жизнь, как смерть. Ведь только мы одушевляем природу. А какая она сама по себе, может быть известно только этим сидящим внизу душевнобольным; но тайны этой они открыть не (1) Человеческий голос (лат.) - в органе регистр, подражающий по звучанию голосу человека. [38] могут. То, что они увидели, сделало их немыми. Иногда кажется, что это последние потомки строителей вавилонской башни, языки для них смешались, ведро шампанский эти люди уже не могут поведать о том, что увидели с самой верхней террасы. Я разглядываю первый ряд. Справа, среди мерцания розовых ведро шампанский голубых тонов, я замечаю темную голову Изабеллы. Она стоит на коленях возле скамьи, очень прямая ведро шампанский стройная. Узкая головка склонена набок, как у готических статуй. Я задвигаю регистры гамб ведро шампанский vox humana ведро шампанский выдвигаю vox coelesta (1). Этот регистр органа дает самые мягкие ведро шампанский далекие звуки. Мы приближаемся к минуте пресуществления. Хлеб ведро шампанский вино претворяются в тело ведро шампанский кровь Христову. Это чудо - такое же, как сотворение человека, возникшего из глины ведро шампанский праха. По мнению Ризенфельда, третье чудо состоит в том, что человек не знает, как ему быть со вторым, ведро шампанский все беспощаднее эксплуатирует ведро шампанский уничтожает себе подобных, ведро шампанский краткий срок между рождением ведро шампанский смертью старается как можно больше заполнить эгоизмом, хотя каждому с самого начала абсолютно ясно одно: он неизбежно должен умереть. Так говорит Ризенфельд, владелец Оденвэльдского гранитного завода, ведро шампанский он один из беспощаднейших дельцов ведро шампанский сорвиголов в делах смерти. Agnus Dei qui tollis peccata mundi (2) После обедни больничные сестры кормят меня завтраком, состоящим из яиц, холодной закуски, бульона, хлеба ведро шампанский меда. Это входит в мой договор. Благодаря такому завтраку я легко обхожусь без обеда, ибо по воскресеньям талоны Эдуарда недействительны. Кроме того, я получаю тысячу марок, как раз ту сумму, на которую я могу, если захочу, проехать сюда ведро шампанский отсюда в трамвае. Я ни разу не потребовал повышения оплаты. Почему - ведро шампанский сам не знаю; ведро шампанский за уроки у сапожника Карла (1) Небесный голос (лат.) - один из регистров органа. (2) Агнец Божий, взявший на себя грехи мира (лат.). [39] Бриля ведро шампанский за репетирование сына книготорговца Бауера я добиваюсь прибавок, как упрямый козел. Позавтракав, я отправляюсь в парк, принадлежащий больнице. Это большой красивый участок с деревьями, цветами ведро шампанский скамейками, окруженный высокой стеной, ведро шампанский если не смотреть на забранные решетками окна, то кажется, что находишься в санатории. Я люблю этот парк потому, что в нем очень тихо ведро шампанский ни с кем не нужно говорить о войне, политике ведро шампанский инфляции. Можно спокойно сидеть на скамейке ведро шампанский предаваться весьма старомодным занятиям: прислушиваться к шуму ветра ведро шампанский пенью птиц, смотреть, как свет просачивается сквозь яркую зелень древесных крон. Мимо меня бредут больные, которым разрешено выходить. Большинство молчит, только некоторые говорят сами с собой, кое-кто оживленно спорит с посетителями ведро шампанский сторожами, многие сидят в одиночку, молча ведро шампанский неподвижно, склонив голову, словно окаменевшие на солнце изваяния, сидят до тех пор, пока их не уведут обратно в палату. Не сразу я привык к этому зрелищу, да ведро шампанский теперь еще иной раз пристально разглядываю душевнобольных, как в самом начале: со смешанным чувством любопытства, жути ведро шампанский еще какого-то третьего, безыменного ощущения, которое я испытал, когда впервые увидел покойника. Мне было тогда двенадцать лет, умершего звали Георгом Гельманом, неделю назад я еще играл с ним, ведро шампанский вот он лежал передо мной среди цветов ведро шампанский венков, фигура из желтого воска, что-то несказанно чуждое ведро шампанский до ужаса не имеющее к нам никакого отношения, оно ушло в невообразимое навсегда ведро шампанский все же присутствовало здесь, как немая, странно леденящая угроза. Позднее, на фронте, я был свидетелем бесчисленных смертей ведро шампанский испытывал при этом не больше, чем испытывал бы, попав на бойню, - но этого первого мертвеца я никогда не забуду, как не забывают все, что было впервые. В нем воплотилась смерть. И та же смерть смотрит на [40] меня иногда из погасших глаз душевнобольных, живая смерть, пожалуй, еще более загадочная ведро шампанский непостижимая, чем другая, безмолвствующая. Только у Изабеллы это иначе. *** Я вижу, как она идет по аллее, ведущей к женскому флигелю. Желтое платье из шелка раскачивается, словно колокол, вокруг ее ног, в руке она держит соломенную шляпу с плоской тульей ведро шампанский широкими полями. Я встаю ведро шампанский иду к ней навстречу. Лицо у нее худое, ведро шампанский на нем выделяются только глаза ведро шампанский рот. Глаза серо-зеленые, очень прозрачные, ведро шампанский губы темно-алые, словно она чахоточная или густо их накрасила. Но глаза ее могут вдруг стать плоскими, тускло-серыми ведро шампанский маленькими, ведро шампанский губы - тонким ведро шампанский горестно поджатыми, как у старой девы, которая так ведро шампанский не вышла замуж. Когда она такая, она - Женни, недоверчивая ведро шампанский несимпатичная особа, которой никак не угодишь, ведро шампанский когда она другая - это Изабелла. Оба образа - иллюзия, в действительности ее зовут Женевьевой Терговен, ведро шампанский у нее болезнь, носящая некрасивое ведро шампанский несколько фантастическое название - шизофрения; при ней происходит раздвоение сознания, раздвоение личности, ведро шампанский поэтому Женевьева - то Изабелла, то Женни, всегда кто-нибудь другой, ведро шампанский не она сама. Женевьева - одна из самых молодых в этой больнице. Говорят, ее мать живет в Эльзасе, довольно богата, но мало интересуется дочерью, - по крайней мере, я ни разу ее здесь не видел, с тех пор как познакомился с Женевьевой, ведро шампанский это было уже полтора месяца назад. Сегодня она - Изабелла, я это сразу вижу. Тогда она живет в призрачном мире, не имеющем ничего общего с действительностью, он легок ведро шампанский невесом, ведро шампанский я бы не удивился, если бы порхающие повсюду лимонного цвета бабочки вдруг опустились, играя, к ней на плечи. [41] - Как хорошо, что ты опять здесь! - говорит она, ведро шампанский лицо ее сияет. - Где ты пропадал столько времени? Когда она - Изабелла, она называет меня на "ты". Тут нет никакого особого отличия: Изабелла тогда говорит "ты" всем на свете. - Где ты был? - спрашивает она еще раз. Я делаю жест в сторону ворот. - Где-то там, за стеной... Она смотрит на меня испытующе. - За стеной? Зачем? Ты там что-нибудь ищешь? - Наверное, но если бы я хоть знал что! Она смеется. - Брось, Рольф! Сколько ни ищи, ничего не найдешь! При имени "Рольф" я вздрагиваю. К сожалению, Изабелла частенько меня так называет. Ведь она ведро шампанский себя ведро шампанский меня принимает за кого-то другого, притом не всегда за одно ведро шампанский то же лицо. То я Рольф, то Рудольф, ведро шампанский однажды появился еще какой-то Рауль. Рольф - это, видимо, некий скучный покровитель, я терпеть его не могу; Рауль - что-то вроде соблазнителя; но больше всего я люблю, когда она называет меня Рудольфом, - тогда она становится мечтательной ведро шампанский влюбленной. Мое настоящее имя - Людвиг Бодмер - она игнорирует. Я ей часто повторяю его, но она просто не желает считаться с ним. В первое время вся эта путаница сбивала меня с толку, но теперь я привык. Тогда я еще держался общепринятых взглядов на душевные болезни ведро шампанский непременно представлял себе при этом продолжительные припадки буйства, попытки совершить убийство, бессмысленно лепечущий идиотизм - ведро шампанский тем поразительнее выделялась на фоне таких картин Женевьева. Вначале я едва мог поверить, что она больна, настолько постоянная путаница имен ведро шампанский лиц казалась у нее игрой, - иногда ведро шампанский теперь еще кажется, - но потом я понял, что за хрупкими построениями ее [42] фантазии все же беззвучно притаился хаос. Его еще нет, но он подстерегает ее, ведро шампанский это придает Изабелле особое обаяние, тем более что ей всего двадцать лет ведро шампанский болезнь делает ее иногда трагически прекрасной. - Идем, Рольф, - говорит она ведро шампанский берет меня под руку. Я еще раз пытаюсь освободиться от ненавистного имени ведро шампанский заявляю: - Я не Рольф, я Рудольф. - Ты не Рудольф. - Нет. Я Рудольф, Рудольф-единорог. Однажды она меня так назвала. Но мне не везет. Она улыбается, как улыбаются ребяческому вздору. - Ты не Рудольф, ведро шампанский ты не Рольф. Но ведро шампанский не тот, за кого ты себя принимаешь. А теперь пойдем, Рольф. Я смотрю на нее. И на миг у меня опять возникает ощущение, что она не больна, ведро шампанский только представляется больной. - Это скучно, - говорит она. - Отчего ты непременно хочешь всегда быть тем же самым? - Да, отчего? - повторяю я удивленно. - Ты права: почему человек так стремится к этому? Что нам непременно хочется сохранить в себе? И почему мы о себе такого высокого мнения? Она кивает. - И ты, ведро шампанский доктор! Но ведь в конце концов ветер все развеет. Почему вы не хотите этого признать? - Доктор тоже? - спрашиваю я. - Да, тот, кто себя так называет. Чего только он от меня не требует! А ведь сам решительно ничего не знает. Даже того, какая бывает трава ночью, когда на нее не смотришь. - А какая же она может быть? Наверно, серая или черная. И серебряная, если светит луна. Изабелла смеется. - Ну, конечно! Ты тоже не знаешь. В точности как доктор. - Так какая же она бывает? [43] Изабелла останавливается. Порыв ветра проносится мимо нас, ведро шампанский с ним вместе - пчелы ведро шампанский аромат цветов. Ее желтая юбка надувается парусом. - Травы тогда просто нет, - заявляет она. Мы идем дальше. Пожилая женщина в больничном халате проходит мимо нас по аллее. Лицо у нее красное ведро шампанский блестит от слез. Двое растерявшихся родственников идут рядом с ней. - А что же тогда есть вместо травы? - Ничего. Только когда взглянешь, она тут как тут. Иной раз, если очень быстро обернешься, можно это уловить. - Что именно? Что ее нет? - Не это, ведро шампанский то, как она стремглав возвращается на место - трава ведро шампанский все, что позади нас. Предметы - точно слуги, которые ушли на танцы. Все дело в том, чтобы обернуться очень-очень быстро, ведро шампанский тогда успеешь еще увидеть, что их нет... Иначе они уже окажутся на месте ведро шампанский прикинутся, будто никогда ведро шампанский не исчезали. - Кто, Изабелла? - спрашиваю я очень бережно. - Предметы. Все, что позади тебя. Оно только ведро шампанский ждет, чтобы ты отвернулся ведро шампанский можно было бы исчезнуть! В течение нескольких секунд я обдумываю ее слова. Вероятно, это такое ощущение, словно у тебя за спиной постоянно раскрытая бездна. - А меня разве тоже нет, когда ты отвертываешься? - И тебя тоже. Ничего нет. - Ах так, - отвечаю я с некоторой обидой. - Но ведь для себя-то я все время тут? Как бы я быстро ни обернулся. - Ты повертываешься не в ту сторону. - Разве ведро шампанский при этом есть разные стороны? - Для тебя есть, Рольф. Я опять вздрагиваю от ненавистного имени. - А ты сама? Как обстоит дело с тобой? [44] Она смотрит на меня ведро шампанский рассеянно улыбается, словно мы совсем незнакомы. - Я? Меня же вообще здесь нет! - Вот как! Но для меня ты все-таки здесь! Выражение ее лица меняется. Она снова узнает меня. - Правда? Почему ты не повторяешь мне этого как можно чаше? - Я же твержу тебе это постоянно. - Недостаточно. - Она прислоняется ко мне. Я чувствую ее дыхание ведро шампанский сквозь тонкий шелк платья - ее грудь. - Всегда недостаточно, - говорит она, вздохнув. - Почему этого никто не понимает? Эх вы, статуи! Статуи, мысленно повторяю я. Что же мне еще остается? Я смотрю на нее, она прекрасна, она меня волнует, она влечет к себе, каждый раз, когда мы вместе, словно тысячи голосов начинают говорить по проводам моих артерий, ведро шампанский потом все вдруг обрывается, как будто все их неправильно соединили, я чувствую растерянность, ведро шампанский в душе остается только смятение. Душевнобольную женщину нельзя желать. А если кто-нибудь ведро шампанский способен, то я лично не могу. Это все равно, что желать куклу-автомат или женщину, находящуюся под гипнозом. И все-таки ее близость волнует меня. Зеленые тени, лежащие па аллее, расступаются - ведро шампанский перед нами залитые солнечным светом клумбы с цветущими тюльпанами ведро шампанский нарциссами. - Надень шляпу, Изабелла, - говорю я. - Врач настаивает, чтобы ты прикрывала голову. -Она бросает шляпу в цветы. - Врач! Мало чего он хочет! Он ведро шампанский жениться на мне хочет, но сердце у него отощавшее. Он просто потный филин. Не думаю, чтобы филин мог потеть. Но образ все-таки убедительный. Изабелла ступает, словно танцовщица, среди тюльпанов ведро шампанский садится посреди клумбы. - А вот их ты слышишь? [45] - Конечно, - заявляю я с облегчением. - Каждый их услышит. Это колокола. Они звучат в фа-диез мажоре. - Что такое фа-диез мажор? - Такая тональность. Самая пленительная из всех тональностей. Она раскидывает широкую юбку среди цветов. - А во мне они теперь звонят? Я киваю ведро шампанский смотрю па ее узкий затылок. Ты вся полна звоном, думаю я. Она срывает тюльпан ведро шампанский задумчиво разглядывает раскрывшийся цветок ведро шампанский мясистый стебель, на котором каплями выступает сок. - Вот это совсем не пленительно. - Хорошо, пусть колокола звонят в до мажоре. - Непременно в мажоре? - Это может быть ведро шампанский минор. - А не может быть ведро шампанский то ведро шампанский другое одновременно? - В музыке не может, - говорю я, загнанный в тупик. - В ней существуют известные принципы. Либо одно, либо другое. Или одно после другого. - Одно после другого! - Изабелла смотрит на меня с легким презрением. - Вечно ты находишь отговорки, Рольф. Отчего? - Да я сам не знаю. Мне самому хотелось бы, чтобы было иначе. Она вдруг встает ведро шампанский отшвыривает тюльпан, который держала в руках. Одним прыжком она оказывается на дорожке ведро шампанский решительно отряхивает платье. Потом приподнимает его ведро шампанский рассматривает свои ноги. На ее лице гримаса отвращения. - Что случилось? - испуганно спрашиваю я. Она указывает на клумбу: - Змеи. Я смотрю на цветы. - Нет там никаких змей, Изабелла. - Есть! Вон они! - И она указывает на тюльпаны. - Разве ты не видишь, чего они хотят? Я сразу почувствовала. [46] - Ничего они не хотят. Цветы как цветы, - тупо настаиваю я. - Они ко мне прикоснулись! - Изабелла дрожит от омерзения ведро шампанский все еще не сводит глаз с тюльпанов. Я беру ее за плечи ведро шампанский повертываю так, что клумбы ей больше не видно. - Теперь ты отвернулась, - говорю я. - Теперь их тут уже нет. Ее грудь бурно вздымается. - Не пускай их ко мне! Растопчи их, Рудольф! - Да их уже нет. Ты отвернулась, ведро шампанский они исчезли. Как трава ночью ведро шампанский все предметы. Она прислоняется ко мне. Я вдруг перестаю быть для нее Рольфом. Она прижимается лицом к моему плечу. Ей ничего не нужно объяснять: теперь я - Рудольф ведро шампанский должен это понимать. - А ты уверен? - спрашивает она. И я чувствую, как ее сердце бьется возле моей руки. - Совершенно уверен. Они исчезли. Как слуги в воскресный день. - Не пускай их ко мне, Рудольф. - Не пущу, - заверяю я ее, хотя мне не вполне ясно, что она имеет в виду. Но она уже успокаивается. Мы медленно идем обратно. Она как-то сразу устает. Подходит сестра в мягких туфлях. - Вам пора кушать, мадемуазель. - Кушать? А зачем нужно то ведро шампанский дело есть, .Рудольф? - Чтобы не умереть. - И опять ты лжешь, - говорит она устало, как будто безнадежно непонятливому ребенку. - Сейчас нет. Сейчас я действительно сказал правду. - Вот как? А камни тоже едят? - Разве камни - живые? - Ну конечно. Они самые живые. Настолько, что они вечны. Ты разве не знаешь, что такое кристалл? [47] - Только то, что нам рассказывали на уроках физики. Но, должно быть, все это вранье. - Чистый экстаз... - шепчет Изабелла. - , Совсем другое, чем те вон... - И она делает движение, словно желая повернуться к клумбам. Сестра берет ее под руку. - А где же ваша шляпа, мадемуазель? - спрашивает она, сделав несколько шагов ведро шампанский озираясь. - Подождите, я сейчас ее достану. И она идет к клумбе, чтобы извлечь оттуда шляпу. А Изабелла торопливо возвращается ко мне, в ней появилось что-то очень мягкое. - Не покидай меня, Рудольф! - шепчет она. - Я тебя не покину. - И не уходи! Мне пора. Они прислали за мной! Но ты не уходи! - Я не уйду, Изабелла. Сестра выудила шляпу ведро шампанский теперь спешит к нам на своих широких подметках, словно неотвратимая судьба. Изабелла стоит неподвижно ведро шампанский смотрит на меня. Кажется, будто мы прощаемся навеки. Но у меня каждый раз такое чувство, будто мы прощаемся навеки. Кто знает, в каком состоянии она ко мне вернется ведро шампанский узнает ли меня. - Наденьте шляпу, мадемуазель, - говорит сестра. Изабелла берет шляпу, ведро шампанский та вяло повисает на ее локте. Потом Изабелла повертывается ведро шампанский идет к флигелю. Она не оглядывается. Началось все это в один мартовский день, когда Женевьева вдруг подошла ко мне в парке ведро шампанский заговорила, словно мы давно друг друга знаем. Такие случаи нередки - в лечебнице для душевнобольных не принято знакомить людей между собой; здесь находишься по ту сторону всяких формальностей, заговариваешь, когда хочешь, без долгих предисловий, говоришь сразу же о том, что у тебя на уме, ведро шампанский не беда, если собеседник не поймет, это дело второстепенное. Никто никого не старается убедить или что-нибудь доказать: люди встретились ведро шампанский беседуют, причем собеседники нередко [48] говорят о совершенно разных вещах, но отлично понимают, о чем речь, именно потому, что один другого не слушает. Например, низенький кривоногий человечек, папа Григорий VII, ни с кем не спорит. Ему никого не нужно убеждать в том, что он римский папа. Папа - ведро шампанский все, ведро шампанский у него немало хлопот с Генрихом Львом, Каносса недалеко, ведро шампанский он иногда об этом говорит. Его ничуть не смущает, что собеседник - человек, воображающий, будто у него тело стеклянное, ведро шампанский поэтому просит каждого, чтобы его не толкнули, у него ведро шампанский так уж есть трещина, ведро шампанский все же они разговаривают: Григорий о короле, который должен каяться в одной сорочке, ведро шампанский стеклянный человек - о том, что он не выносит солнца, ибо солнце в нем отражается. Затем Григорий дает ему свое папское благословение, ведро шампанский стеклянный человек на миг снимает платок, защищающий его прозрачную голову от солнца, ведро шампанский оба раскланиваются с вежливостью былых веков. Поэтому я не удивился, когда Женевьева подошла ко мне ведро шампанский заговорила, я только удивился, какая она красивая, действительно настоящая Изабелла. Она долго разговаривала со мной. Изабелла вышла в светлом меховом пальто, которое, наверное, стоило дороже двадцати надгробий с крестами из лучшего шведского гранита, в вечернем платье ведро шампанский золотых сандалиях. Было всего одиннадцать часов утра, ведро шампанский в обычном мире за стенами лечебницы никто бы не счел возможным появиться в таком наряде. Здесь же он только взволновал меня: словно какое-то существо спустилось на парашюте с неведомой планеты. В этот день то сияло солнце, то набегал порывами дождь, дул ветер, воцарялась внезапная тишина. Все шло вперемежку: один час это был март, следующий - ведро шампанский прель, потом сразу вклинивался кусок мая ведро шампанский июня. А тут еще появилась Изабелла неведомо откуда, действительно неведомо откуда, из тех областей, где стерты все границы, где искаженный свет, подобный вспыхивающему в небе беглому свету северного сияния, висит [49] в небе, не ведающем ни дня, ни ночи, ведро шампанский лишь эхо собственных лучей, отзвук отзвука, тусклый свет потустороннего ведро шампанский безвременных пространств. Она вызвала во мне смятение с первой же минуты, ведро шампанский все преимущества были на ее стороне. Правда, я на войне растерял немало буржуазных предрассудков, однако это породило во мне лишь некоторый цинизм ведро шампанский отчаяние, но не дало чувства превосходства ведро шампанский свободы. И вот я сидел ведро шампанский с изумлением смотрел на нее, словно она невесома ведро шампанский парит в воздухе, ведро шампанский я лишь с трудом бреду за ней, спотыкаясь. Кроме того, в ее словах не раз сквозила странная мудрость. Только мудрость эта была как-то смещена ведро шампанский открывала вдруг необозримые дали, от которых начинало биться сердце; ведро шампанский как только хотелось эти дали удержать, их затягивали туманы ведро шампанский сама Изабелла была уже где-то совсем в другом месте. Она поцеловала меня в первый же день, ведро шампанский сделала это так просто, что, казалось, не придавала поцелую никакого значения; ведро шампанский все-таки я не мог не ощутить его. Я живо ощутил этот поцелуй, ведро шампанский он взволновал меня, но потом волна словно ударилась о барьер рифа - ведро шампанский я понял, что поцелуй предназначался вовсе не мне, ведро шампанский кому-то другому, персонажу ее фантазии, некоему Рольфу или Рудольфу, ведро шампанский может быть, даже ведро шампанский не им, ведро шампанский это всего лишь имена, выброшенные на поверхность ее сознания темными подземными потоками ведро шампанский не имеют ни корней, ни отношения к ней самой. С тех пор она стала почти каждое воскресенье приходить в сад, ведро шампанский когда шел дождь, то в часовню. Старшая сестра разрешила мне после обедни упражняться на органе, если у меня появлялось такое желание. На самом деле я не упражнялся - для этого я играю слишком плохо; я делал то же, что ведро шампанский с роялем: играл для себя, импровизируя, по мере сил изображал какие-то тепловатые настроения, грезы, тоску о чем-то неясном, о будущем, об исполнении мечты ведро шампанский о самом себе, ведро шампанский для всего этого не надо было особенно хорошо играть. Иног- [50] да Изабелла заходила в церковь вместе со мной ведро шампанский слушала... Она сидела тогда внизу, в темноте, дождь хлестал в пестрые стекла окон, звуки органа проплывали над ее темноволосой головой; я не знал, о чем она думает, ведро шампанский было в этом что-то необычное ведро шампанский немного сентиментальное, но потом вдруг вставал вопрос "зачем", вскрик, страх, безмолвие. И я смутно ощущал присущее земной твари неуловимое одиночество, когда мы оставались в пустой церкви, наедине с сумерками ведро шампанский звуками органа, только мы двое, словно единственные люди на свете, соединенные хмурым светом, аккордами ведро шампанский дождем ведро шампанский все же навеки разлученные, без всякого моста от одного к другому, без взаимопонимания, без слов, ведро шампанский только странно рдели сторожевые огоньки на границах жизни внутри нас - мы их видим ведро шампанский не понимаем, я по-своему, она по-своему, словно глухонемые слепцы, хотя мы не глухи ведро шампанский не немы, не слепы, ведро шампанский потому оказываемся еще беднее ведро шампанский оторванное от всех. Чем именно было вызвано в ее душе желание подойти ко мне? Я этого не знал ведро шампанский никогда не узнаю, истоки ее желания погребены под щебнем ведро шампанский оползнями, - но я все-таки не мог понять, почему эти странные отношения вызывают во мне такую смятенность: я же знал о ее болезни ведро шампанский знал, что видит она во мне не меня, ведро шампанский все же наши встречи будили тоску о чем-то неведомом, потрясали ведро шампанский порой делали меня то счастливым, то несчастным без всякого смысла ведро шампанский причины. *** Ко мне подходит сестра милосердия небольшого роста. - Старшая сестра хотела бы с вами поговорить. Я встаю ведро шампанский иду за ней. Я чувствую себя довольно неловко. Может быть, кто-нибудь из сестер шпионил за нами ведро шампанский старшая заявит, что мне разрешается беседовать только с больными, которым за [51] шестьдесят, или даже уволит меня, хотя главный врач ведро шампанский сказал, что для Изабеллы общество людей полезно. Старшая сестра встречает меня в своей приемной. Здесь пахнет воском для натирания полов, мылом ведро шампанский добродетелью. Дыхание весны сюда не проникает. Старшая сестра, сухопарая энергичная женщина, приветливо со мной здоровается; она считает меня безупречным христианином, который любит Бога ведро шампанский верит в силу церкви. - Ведь скоро май, - говорит она ведро шампанский смотрит мне в глаза. - Да, - отвечаю я ведро шампанский разглядываю непорочно белые занавески ведро шампанский голый блестящий пол. - Мы подумываем, не начать ли нам служить майскую всенощную? Я облегченно вздыхаю ведро шампанский молчу. - Когда наступает май, в городских церквах каждый вечер служат всенощную, - поясняет старшая. Я киваю. Я знаю эту всенощную: в сумерках клубится дым от ладана, поблескивает дароносица, ведро шампанский после службы молодежь еще прогуливается некоторое время на площадях, под старыми деревьями, где жужжат майские жуки. Правда, я никогда на эти службы не хожу, но они запомнились мне с тех времен, когда я еще не был в армии. Тогда начались мои первые романы с молодыми девушками. Все происходило втайне ведро шампанский было очень волнующим ведро шампанский невинным. Но я отнюдь не намерен являться сюда весь месяц ежедневно в восемь часов вечера ведро шампанский играть на органе. - Нам хотелось бы, чтобы такая служба совершалась у нас хотя бы по воскресеньям, - заявляет старшая. - То есть по-праздничному, пусть будет органная музыка ведро шампанский Те Deum (1). Без музыки у нас ведро шампанский так каждый вечер читают молитвы. Но мы можем вам заплатить очень мало, - заявляет старшая. - (1) Тебя, Бога, хвалим (лат.). [52] Не больше, чем за обедню. А теперь это, вероятно, уже немного, верно? - Да, - отвечаю я, - уже немного. Ведь в стране инфляция. - Знаю. - Она стоит в нерешительности. - К сожалению, церковные инстанции к ней не приспособились. Они все измеряют веками. Нам приходится с этим мириться. В конце концов, это ведь делается для Бога, ведро шампанский не для денег. Разве не так? - Можно делать ради того ведро шампанский другого, - отвечаю я. - Получится особенно удачное сочетание. Она вздыхает: - Мы связаны постановлением церковной администрации. А они выносятся раз в год, не чаще. - И даже в отношении окладов господ священников, каноников ведро шампанский господина епископа? - осведомляюсь я. - Этого я не знаю, - отвечает она ведро шампанский слегка краснеет. - Но думаю, что да. Тем временем я принял решение. - Сегодня вечером я занят, - заявляю я. - У нас важное деловое совещание. - Да ведь теперь еще только апрель. Но в следующее воскресенье - или вы но воскресным дням не можете? Тогда - на неделе. Как было бы хорошо время от времени послушать полную майскую службу. Матерь Божья вам, конечно, воздаст за это. - Определенно. Тут только возникает сложность с ужином. Восемь часов - время ужина. После службы - уже поздно, ведро шампанский до - всегда спешишь. - О, что касается этого... вы, конечно, можете ужинать здесь, если хотите. Его преподобие всегда кушает здесь. Может быть, это выход? Это тот выход, к которому я ведро шампанский стремился. Кормят у них почти как у Эдуарда, ведро шампанский если я буду ужинать вместе со священником, то наверняка подадут ведро шампанский бутылку вина. И так как по воскресе- [53] ньям абонементы у Эдуарда недействительны, это даже блестящий выход. - Хорошо, - заявляю я, - попытаюсь. О деньгах больше говорить не будем. Старшая облегченно вздыхает: - Господь Бог воздаст вам сторицей. *** Я иду обратно. Дорожки в саду опустели. Жду еще некоторое время, не появится ли парус из шелка. Затем колокола в городе начинают вызванивать обед, ведро шампанский я знаю, что после обеда Изабелла ляжет спать, потом будет обход врача - словом, до четырех часов тут делать нечего. Я выхожу через главные ворота ведро шампанский спускаюсь с холма. Внизу лежит город со своими зелеными крышами ведро шампанский дымящими трубами. По обе стороны каштановой аллеи тянутся поля, на которых в будни работают тихие больные. Лечебница эта ведро шампанский бесплатная ведро шампанский платная. Пациенты, которые платят, конечно, не обязаны работать. За полями начинается лес, в нем есть ручьи, пруды, поляны. Мальчишкой я ловил там рыбу, саламандр ведро шампанский бабочек. С тех пор прошло только десять лет; но все это как будто происходило в другой жизни, в давние времена, когда людское существование текло спокойно ведро шампанский развивалось органически, когда все совершалось в естественной последовательности, с самого младенчества. Война это перевернула: начиная с 1914 года мы живем обрывками одной жизни, обрывками второй ведро шампанский третьей жизни; они друг с другом не связаны, да мы ведро шампанский не можем их связать. Поэтому мне не так уж трудно понять Изабеллу с ее многообразными жизнями. И ей, пожалуй, это даже легче дается, чем нам: когда она живет в одной жизни, она забывает обо всех остальных. У нас же все идет вперемешку: детство, оборванное войной, годы голода ведро шампанский обмана, годы в окопах, жажда жизни - от всего этого что-то осталось ведро шампанский тревожит душу. [54] От всего этого нельзя просто отмахнуться. Неожиданно всплывает оно на поверхность вновь ведро шампанский вновь, непримиримое в своих противоречиях: безоблачное небо детства ведро шампанский опыт убийства, погибшая юность ведро шампанский цинизм преждевременного познания. IV Мы сидим в конторе ведро шампанский ждем Ризенфельда. Ужинаем гороховым супом такой густоты, что разливательная ложка стоит торчком, на второе едим мясо из того же супа: свиные ножки, свиные уши, кроме того, каждому достается по очень жирному куску свиного брюха. Есть жирное нам необходимо, чтобы предохранить свой желудок от действия алкоголя - сегодня мы ни в коем случае не должны опьянеть раньше, чем Ризенфельд. Поэтому старая фрау Кроль сама готовила ведро шампанский заставила нас съесть в качестве десерта еще по куску жирного голландского сыра. Ведь на карту поставлена вся будущность фирмы. Мы должны вырвать у Ризенфельда солидную партию гранитных глыб, если бы даже ради этого пришлось ползти перед ним на коленях до самого дома. Мрамор, песчаник ведро шампанский ракушечник у нас еще есть, но гранита, этого траурного деликатеса, ужасно не хватает. Генриха Кроля мы предусмотрительно устранили. Эту услугу нам оказал гробовщик Вильке. Мы дали ему две бутылки водки, ведро шампанский он пригласил Генриха перед ужином на партию ската с бесплатной выпивкой. Генрих ведро шампанский попался на эту удочку: если можно что-либо получить даром, он не в силах устоять ведро шампанский уж тогда пьет без удержу. Кроме того, как всякий убежденный националист, он считает себя завзятым кутилой, который может выпить сколько угодно. На самом деле он способен выдержать очень немного ведро шампанский пьянеет сразу. Кажется, всего несколько минут назад он был готов самолично изгнать социал-демократов из рейхстага, ведро шампанский через мгновение уже храпит, раскрыв рот, ведро шампанский даже командой: "Встать, бегом марш!" - [55] его не разбудить, особенно если он, как мы сегодня подстроили, выпьет водки на пустой желудок. Сейчас он благополучно спит в мастерской Вильке, в одном из его дубовых гробов, покоясь на мягких опилках. Из особой осторожности мы не перенесли Генриха на его собственную постель, так как он мог бы при этом проснуться. Сам Вильке сидит этажом ниже, в ателье нашего скульптора Курта Баха, ведро шампанский играет с ним в домино - игру эту оба любят за то, что при ней можно очень долго думать. Вместе с тем они допивают водку, оставшуюся после того, как Генрих свалился с ног, - Вильке потребовал отдать ему эту бутылку ведро шампанский еще одну непочатую в качестве гонорара. *** За партию гранита, который мы намерены вырвать у Ризенфельда, мы, конечно, заплатить вперед не можем. Таких денег нам сразу не собрать, ведро шампанский держать их в банке тоже было бы безумием - они растаяли бы, как снег в июне. Поэтому мы намерены выдать Ризенфельду вексель сроком на три месяца. Другими словами, мы намерены приобрести гранит почти даром. Разумеется, Ризенфельд не должен терпеть убыток. Эта акула, плавающая в море человеческих слез, стремится заработать, как ведро шампанский всякий честный делец. Поэтому он должен тот вексель, который получит от нас, дисконтировать в своем или нашем банке. Банк констатирует, что Ризенфельду мы обеспечиваем кредит в той сумме, которая в векселе указана, возьмет с него какой-то процент ведро шампанский оплатит вексель. А проценты за учет мы сейчас же Ризенфельду вернем. Таким образом, он полностью получит деньги за свой гранит, как будто мы ему сразу их отдали. Но ведро шампанский банк ничего на этом не теряет. Он тут же передаст вексель государственному банку, который тоже выплатит ему деньги, как были выплачены деньги Ризен- [56] фельду. Только в государственном банке вексель будет лежать, пока не истечет срок ведро шампанский он не будет представлен к оплате. Насколько ничтожной окажется его ценность тогда, можно себе представить! Всем этим фокусам мы научились лишь с 1922 года. До того времени мы работали, как Генрих Кроль, ведро шампанский чуть не обанкротились. Когда мы распродали почти весь свой запас надгробий и, к нашему удивлению, ничего взамен не приобрели, кроме обесцененных счетов в банке да нескольких чемоданов с денежными знаками, которые даже не годились на то, чтобы оклеить стены нашей конторы, мы решили как можно скорее продавать наши памятники ведро шампанский тут же приобретать новые материалы, однако инфляция без труда всякий раз обгоняла нас. Проходило слишком много времени, пока мы получали деньги с покупателей, ведро шампанский курс денег падал так быстро, что даже самая выгодная сделка приводила к убыткам. И только когда мы стали платить векселями, нам удается кое-как держаться. Да ведро шампанский сейчас заработок наш очень ничтожен; но хватает хотя бы на жизнь. Подобным же образом в Германии финансируется каждое предприятие, ведро шампанский государственный банк вынужден печатать все больше бумажных денег, вследствие чего курс падает все стремительнее. Но правительству это, видимо, тоже на руку - таким образом оно освобождается от всех своих государственных долгов. Разоряются при этом люди, оказавшиеся не в состоянии оплачивать свои покупки векселями, люди, имеющие какую-то собственность ведро шампанский вынужденные продавать ее, мелкие торговцы, рабочие, рантье, чьи сбережения ведро шампанский банковские кредиты тают на глазах, чиновники ведро шампанский служащие, существующие на заработную плату, на которую уже нельзя купить даже пары новых башмаков. А наживаются на всем этом спекулянты, валютные магнаты, иностранцы - они за несколько долларов, крон или злотых могут приобретать все, что угодно, - ведро шампанский также крупные предприниматели, фабриканты ведро шампанский биржевые дельцы, акции ведро шампанский ценнос- [57] ти которых растут безгранично. Эти все приобретают чуть не даром. Происходит грандиозная распродажа честных доходов, сбережений, порядочности. Хищники кружат повсюду, ведро шампанский только тот, кто имеет возможность делать долги, спасается от них. Они исчезают сами собой. *** Именно Ризенфельд всему этому научил нас в последнюю минуту перед нашим банкротством ведро шампанский сделал тоже паразитами великого разорения. Он принял от нас первый трехмесячный вексель, хотя мы тогда ведро шампанский не смогли бы гарантировать проставленную там сумму. Но Оденвэльдский завод обеспечивал вексель, ведро шампанский это решало дело. А мы были, конечно, глубоко благодарны Ризенфельду. И когда он приезжал в Верденбрюк, мы старались развлекать его, словно он индийский раджа, - насколько в Верденбрюке вообще можно развлечь раджу. Курт Бах, наш скульптор, написал его портрет в красках, мы вставили его в стильную рамку, которую позолотили настоящим золотом, ведро шампанский торжественно преподнесли ему. Но портрет его не порадовал: Курт сделал его похожим на кандидата ведро шампанский священника, ведро шампанский на него-то наш гость походить отнюдь не желает. Наоборот, ему хочется производить впечатление загадочного соблазнителя, ведро шампанский он считает, что имеет такой вид, - разительный пример самообольщения при торчащем вперед брюшке ведро шампанский коротких кривых ножках. Но кого не поддерживает самообольщение! Разве ведро шампанский я, при самых заурядных способностях, не лелею мечту - особенно по вечерам, - что достигну большего ведро шампанский благодаря развитию моего таланта наконец найду издателя для моих произведений? И кто первый бросит камнем в кривые ноги Ризенфельда, особенно если они, что в наше время особенно важно, прикрыты брюками из настоящего английского сукна! [58] - Что мы с ним будем делать, Георг? - спрашиваю я. - У нас нет никаких развлечений! Простой попойкой Ризенфельда не ублажишь. У него слишком богатая фантазия ведро шампанский беспокойный характер. Он хочет видеть ведро шампанский слышать что-нибудь интересное, ведро шампанский если можно, то ведро шампанский пощупать. Однако с выбором дам дело обстоит прямо-таки безнадежно. А две-три хорошенькие женщины, которых мы знаем, едва ли захотят слушать целый вечер Ризенфельда в роли Дон-Жуана 1923 года. Готовность помочь ведро шампанский понимание можно, к сожалению, найти лишь у некрасивых ведро шампанский пожилых особ. Георг усмехается: - Не знаю даже, хватит ли нашей наличности на сегодняшний вечер! Когда я вчера брал деньги, я ошибся относительно курса доллара - почему-то решил, что остался утренний. А когда опубликовали двенадцатичасовой, уже было поздно. Банк запирается по субботам в полдень. - Зато сегодня ничего не изменилось. - В "Красной мельнице" уже изменилось, сын мой. Там по воскресеньям опережают курс доллара на два дня. Одному Богу ведомо, сколько будет стоить сегодня вечером бутылка вина! - И Богу это неведомо, - отвечаю я. - Неведомо даже самому владельцу. Он устанавливает цены, только когда зажигают электричество. Почему Ризенфельд не любит искусство - живопись, музыку, литературу? Это обошлось бы гораздо дешевле. Вход в музей до сих пор стоит двести пятьдесят марок. За эту цену мы в течение долгих часов могли бы показывать ему картины ведро шампанский гипсовые головы. Или музыка. Сегодня органный концерт национальной музыки в церкви Святой Катарины. Георг фыркает. - Ну да, - заявляю я. - Конечно, нелепо представлять себе Ризенфельда, который слушает орган, но почему бы ему не любить хоть оперетку ведро шампанский легкую музыку? Мы могли бы повести его [59] в театр - все-таки дешевле, чем этот проклятый ночной клуб. - Вот он идет, - говорит Георг. - Спроси его. Мы открываем дверь. В еще светлых вечерних сумерках Ризенфельд плывет вверх по лестнице. Волшебство весеннего заката не оказало на него никакого действия, это мы видим сразу. Мы приветствуем его с притворно товарищеским воодушевлением. Ризенфельд это замечает, косится на нас ведро шампанский плюхается в кресло. - Бросьте ваши фокусы, - ворчит он по моему адресу. - Да я уж ведро шампанский так решил бросить, - отвечаю я. - Но только мне трудно. Ведь то, что вы называете фокусами, в других местах называют хорошими манерами. По лицу Ризенфельда пробегает короткая ведро шампанский злая усмешка. - На хороших манерах нынче далеко не уедешь. - Нет? А на чем же? - спрашиваю я, чтобы заставить его высказаться. - Нужно иметь чугунные локти ведро шампанский резиновую совесть. - Но послушайте, господин Ризенфельд, - примирительно говорит Георг, - у вас же у самого лучшие манеры на свете! Может быть, не лучшие - с буржуазной точки зрения... Но, бесспорно, очень элегантные... - Да? Очень рад, если вы не ошибаетесь! - Несмотря на свое раздражение, Ризенфельд, видимо, польщен. - У него манеры разбойника, - вставляю я именно те слова, которых ждет от меня Георг. Мы разыгрываем эту комедию, не репетируя, словно знаем ее наизусть. - Или, скорее, пирата. К сожалению, он имеет благодаря этому успех. При упоминании о разбойниках Ризенфельд слегка вздрагивает - пуля пролетела слишком близко. Но сравнение с пиратом примиряет его. [60] Что ведро шампанский требовалось. Георг достает бутылку водки с полки, на которой стоят фарфоровые ангелы, ведро шампанский наливает стаканчики. - За что будем пить? - спрашивает он. Обычно пьют за здоровье ведро шампанский успехи в делах. Нам пить ведро шампанский за то ведро шампанский за другое довольно трудно. Ризенфельд слишком чувствителен: он утверждает, что для фирмы по установке надгробий это не только парадокс, в таком тосте за успехи таится ведро шампанский пожелание, чтобы как можно больше людей умерло. Можно было бы с таким же успехом выпить за войну ведро шампанский холеру. Поэтому мы теперь предоставляем формулировку ему. Он искоса смотрит на нас, держа в руке стакан, однако молчит. После паузы вдруг бросает в полумрак комнаты: - А что такое, в сущности, время? Георг удивленно ставит на стол свой стаканчик. - Перец жизни, - отвечаю я невозмутимо. Этому опытному мошеннику не поймать меня на удочку. Мы знаем эти штучки. Недаром я состою членом клуба поэтов города Вердеибрюка: мы к "проклятым вопросам" привыкли. Но Ризенфельд на меня не обращает внимания. - А вы что думаете на этот счет, господин Кроль? - спрашивает он. - Я ведь человек обыкновенный, - говорит Георг. - Ваше здоровье! - Время, - настойчиво продолжает Ризенфельд, - время - это неудержимое течение, ведро шампанский не наше паршивое время! Время - медленная смерть. Теперь я ставлю стаканчик на стол. - Давайте, пожалуй, зажжем свет, - говорю я. - Что у вас было на ужин, господин Ризенфельд? - Попридержите язык, когда разговаривают взрослые, - отвечает Ризенфельд, ведро шампанский я замечаю, что я чего-то не уловил. Он не хотел нас ошарашивать, он вполне искренен. Кто знает, что с ним сегодня под вечер произошло! Мне хотелось отве- [61] тить ему, что время весьма важный фактор для того векселя, который ему предстоит подписать, но я предпочитаю допить свой стакан. - Мне сейчас пятьдесят шесть, - продолжает Ризенфельд. - Ноя еще отлично помню то время, когда мне было двадцать, как будто прошло всего несколько лет. А куда все это девалось? Что происходит? Просыпаешься, ведро шампанский вдруг оказывается, что ты - старик. Как вы это ощущаете, господин Кроль? - Примерно так же, - миролюбиво отвечает Георг. - Мне сорок, ведро шампанский кажется, будто все шестьдесят. Но тут виновата война. Он врет, чтобы поддержать Ризенфельда. - А у меня иначе, - заявляю я, чтобы тоже внести в разговор свою лепту. - И тоже из-за войны. Когда я пошел на фронт, мне было семнадцать, теперь мне двадцать пять, ведро шампанский ощущение такое, словно ведро шампанский сейчас еще семнадцать. Семнадцать ведро шампанский семьдесят. Служба в армии украла у меня мою молодость. - У вас дело не в войне, - возражает Ризенфельд, который, видимо, не хочет сегодня принимать меня в расчет, ибо время, или медленная смерть, еще не так быстро настигает меня, как его. - Вы просто умственно отстали. Наоборот, война помогла вам преждевременно созреть; если бы не она, вы ведро шампанский теперь были бы на уровне двенадцатилетнего. - Спасибо, - говорю я. - Вот это комплимент! В двенадцать лет каждый человек - гений. Он теряет свою оригинальность лишь с наступлением половой зрелости, которой вы, гранитный Казанова, придаете столь преувеличенное значение. А она - довольно унылый суррогат утраченной свободы духа. Георг снова наливает нам. Мы видим, что вечер обещает быть тяжким. Необходимо извлечь Ризенфельда из бездн мировой скорби, ибо у нас нет ни малейшей охоты обмениваться философскими пошлостями. Больше всего хотелось [62] бы, сидя под каштаном, спокойно ведро шампанский безмолвно распить бутылку мозельского, вместо того чтобы в "Красной мельнице" оплакивать вместе с Ризенфельдом утраченные им годы зрелой мужественности. - Если вас интересует реальность времени, - Замечаю я с тайной надеждой, - то я могу ввести вас в некое объединение, где участвуют только специалисты по этому вопросу, ведро шампанский именно - в клуб поэтов нашего возлюбленного родного города. Писатель Ганс Хунгерман развернул эту тему в еще не напечатанной книге, где собрано около шестидесяти стихотворений. Мы можем сейчас же туда отправиться; они собираются каждую субботу, ведро шампанский потом следует весьма приятная неофициальная часть. - Дамы там присутствуют? - Конечно, нет. Женщины, пишущие стихи, все равно что считающие лошади. Разумеется, за исключением последовательниц Сафо. - А из чего же тогда состоит неофициальная часть? - вполне логично осведомляется Ризенфельд. - Ругают других писателей. Особенно тех, кто имеет успех. Ризенфельд презрительно хрюкает. Я уж впадаю в уныние, но в эту минуту у Вацеков в доме напротив вспыхивает окно, словно освещенная картина в темном музее. Мы видим Лизу сквозь занавески. Она одевается, но пока стоит в одном бюстгальтере ведро шампанский очень коротких белых шелковых трусиках. Ризенфельд издает носом короткий свист, точно сурок. Его космической меланхолии как не бывало. Я встаю, чтобы включить свет. - Не зажигайте, - просит он, сопя. - Неужели вы совершенно не чувствуете поэзии? Он подкрадывается к окну. Лиза начинает надевать через голову весьма узкое платье. Она извивается, словно змея. Ризенфельд сопит очень громко. [63] - Вот соблазнительное создание! Черт побери, какой зад! Мечта! Кто это? - Купающаяся Сусанна, - поясняю я. Мне хочется деликатно дать ему понять, что мы сейчас играем роль тех похотливых старцев, которые подглядывают за ней. - Вздор! - Путешественник с эйнштейновским комплексом не в силах оторваться от золотистого окна. - Как ее зовут, хотел бы я знать. - Понятия не имею. Мы видим ее впервые. Сегодня в полдень она еще не жила там. - В самом деле? Лиза наконец надела платье ведро шампанский разглаживает его руками. За спиной Ризенфельда Георг наливает себе ведро шампанский мне. Мы быстро выпиваем наши стаканчики. - Породистая женщина, - говорит Ризенфельд, который словно прилип к окну. - Настоящая дама, сразу видно. Вероятно, француженка. Насколько нам известно, Лиза родом из Богемии. - Может быть, это мадемуазель де ла Тур, - отвечаю я, чтобы еще больше разжечь Ризенфельда. - Я вчера где-то тут слышал эту фамилию. - Вот видите! - Ризенфельд на мгновение повертывается к нам. - Я же сказал - француженка! Сразу видишь - что je ne sais pas quoi! (1) Вы не находите, господин Кроль? - Вы знаток - вам ведро шампанский карты в руки, господин Ризенфельд! Свет в комнате Лизы гаснет. Ризенфельд опрокидывает водку в свое судорожно сжавшееся горло ведро шампанский снова прилипает лицом к стеклу. Через некоторое время в дверях появляется Лиза ведро шампанский идет по улице. Ризенфельд смотрит ей вслед. - Какая походка! Волшебство! Она не семенит, она делает большие шаги. Настоящая пантера, ведро шампанский полная, ведро шампанский стройная! Если женщина семенит, (1) В ней есть изюминка (франц.). [64] в ней всегда разочаровываешься. Но эта - за эту я даю гарантию! В то время как он восхищается полной ведро шампанский стройной пантерой, я спешно пропускаю еще стаканчик. Георг, безмолвно ухмыляясь, снова опустился в кресло. Ризенфельд оборачивается к нам. Лицо его светится в сумраке, словно бледная луна. - Свету, господа! Чего мы еще ждем! Ринемся в жизнь! Мы следуем за ним в сумраке теплой ночи. Я смотрю на его лягушечью спину. Если бы я мог так же легко вынырнуть из глубин моей мрачности, как этот мастер превращений, с завистью думаю я. *** В "Красной мельнице" яблоку негде упасть. Мы получаем столик возле самого оркестра. Музыка ведро шампанский без того играет очень громко, но за нашим столом кажется просто оглушительной. Сначала мы кричим друг другу на ухо свои замечания, потом довольствуемся знаками, словно мы трио глухонемых. Танцевальная площадка так набита, что люди едва движутся. Но Ризенфельда это не смущает. Он высмотрел за стойкой бара женщину в белом шелку ведро шампанский устремляется к ней. Гордо толкает он ее своим острым пузом туда ведро шампанский сюда по танцплощадке. Она на голову выше своего кавалера ведро шампанский скучающим взглядом смотрит поверх него в зал, где плавают воздушные шары. А внизу Ризенфельд пылает, как Везувий. Его демон овладел им. - А что, если подлить ему водки в вино, чтобы он поскорее насосался? - говорю я Георгу. - Ведь мальчик пьет, как дикий осел! Мы ставим уже пятую бутылку. Если так пойдет дальше - мы через два часа будем банкротами. По моим расчетам, мы уже пропили несколько надгробий. Надеюсь, он не притащит к нашему столику это белое привидение, не то нам ведро шампанский ее придется поить. [65] Георг качает головой: - Это барменша. Ей придется вернуться за стойку. Снова появляется Ризенфельд. Он красен ведро шампанский вспотел. - Что все это перед волшебной силой фантазии, - орет он сквозь шум. - Осязаемая действительность? Пусть! Но где же поэзия? Вот сегодня вечером - темнеющее небо ведро шампанский раскрытое окно, тут можно было помечтать! Какая женщина!.. Вы понимаете, что я хочу сказать? - Ясно, - отвечает Георг. - То, чего не можешь заполучить, всегда кажется лучше того, что имеешь. В этом ведро шампанский состоит романтика ведро шампанский идиотизм человеческой жизни. Ваше здоровье, Ризенфельд. - Нет, я не рассуждаю так грубо, - орет Ризенфельд, стараясь перекричать фокстрот "Ах, если о Петер это знал!". - Мои чувства деликатнее. - Я тоже, - кричит Георг. - Я имею в виду нечто более утонченное! - Ладно, какое хотите утончение! Музыка звучит в мощном крещендо. Танцевальная площадка кажется жестянкой с пестрыми сардинками. Я вдруг цепенею от неожиданности: стиснутая лапами какой-то обезьяны в мужском костюме, ко мне приближается справа, сквозь толпу танцующих, моя подруга Эрна. Она меня не видит, но я еще издали узнаю ее рыжие волосы. Без всякого стыда виснет она на плече типичного молодого спекулянта. Я продолжаю сидеть неподвижно, но у меля такое ощущение, словно я проглотил ручную гранату. Вон она танцует, эта бестия, которой посвящены целые десять стихотворений из моего ненапечатанного сборника "Пыль ведро шампанский звезды", ведро шампанский мне она уже целую неделю морочит голову, будто у нее было легкое сотрясение мозга ведро шампанский ей запрещено выходить. Она-де в темноте упала. Упала, да, но на грудь этого юнца; он в двубортном смо- [66] кинге, на лапе, которой он поддерживает крестец Эрны, поблескивает кольцо с печаткой. А я, болван, еще сегодня послал ей под вечер букет розовых тюльпанов из нашего сада ведро шампанский стихотворение в три строфы, под названием "Майская всенощная Пана". Что, если она прочитала его спекулянту! Я прямо вижу, как оба они извиваются от хохота. - Что с вами? - вопит Ризенфельд. - Вам нехорошо? - Жарко! - ору я в ответ ведро шампанский чувствую, как струйки пота текут у меня по спине. Я в ярости. Если Эрна обернется, она увидит, что лицо у меня красное ведро шампанский потное, ведро шампанский мне хотелось бы сейчас во что бы то ни стало иметь вид надменный, холодный ведро шампанский независимый, какой ведро шампанский подобает иметь человеку из высшего общества. Быстро провожу носовым платком по лицу. Ризенфельд безжалостно ухмыляется, Георг это замечает. - Вы тоже здорово вспотели, Ризенфельд, - заявляет он. - Ну, у меня это другое! Этот пот - от жажды жизни, - кричит Ризенфельд. - Это пот улетающего времени, - язвительно каркаю я ведро шампанский чувствую, как испарина солеными струйками сбегает в уголки рта. Эрна совсем близко. Блаженным взглядом смотрит она на оркестр. Я придаю своему лицу выражение высокомерия ведро шампанский улыбаюсь слегка насмешливо ведро шампанский удивленно, ведро шампанский воротничок мой уже размяк. - Да что это с вами? - вопит Ризенфельд. - Прямо кенгуру-лунатик. Я игнорирую его. Эрна обернулась. Я равнодушно разглядываю танцующих, потом как будто случайно замечаю ее ведро шампанский с трудом узнаю. Небрежно поднимаю два пальца для приветствия. - Он спятил, - вопит Ризенфельд между синкопами фокстрота "Отец Небесный". Я не отвечаю. Я буквально лишился дара речи. Эрна меня просто не видит. [67] Наконец музыка прекратилась. Площадка для танцев медленно пустеет. Эрна исчезает в одной из ниш. - Вам сколько - семнадцать или семьдесят? - орет Ризенфельд. Так как именно в это мгновение музыка смолкает, его вопрос разносится по всему залу. Несколько десятков людей смотрят на нас, ведро шампанский даже сам Ризенфельд оторопел. Мне хочется быстро нырнуть под стол, но потом приходит в голову, что ведь присутствующие могут это просто принять за обсуждение торговой сделки, ведро шампанский отвечаю холодно ведро шампанский громко: - Семьдесят один доллар за штуку ведро шампанский ни на цент меньше. Моя реплика немедленно вызывает у публики интерес. - О чем речь? - осведомляется сидящий за соседним столиком человек с лицом младенца. - Всегда интересуюсь хорошим товаром. Разумеется, за наличные. Моя фамилия Ауфштейн. - Феликс Кокс, - представляюсь я в ответ; я рад, что у меня есть время собраться с мыслями. - А товар - двадцать флаконов духов. К сожалению, вон тот господин уже купил их. - Ш... ш... - Шепчет искусственная блондинка. Представление началось. Конферансье несет какую-то чушь ведро шампанский злится, что его остроты не доходят. Я отодвигаю свой стул ведро шампанский прячусь за Ауфштейном; почему-то конферансье, атакующие публику, всегда избирают своей мишенью именно меня, ведро шампанский сегодня на глазах у Эрны это было бы позором. Все благополучно. Конферансье сердито уходит; ведро шампанский кто же появляется вдруг вместо него в белом подвенечном платье ведро шампанский под вуалью? Репе де ла Тур. Со вздохом облегчения я усаживаюсь, как сидел до конферансье. Рене начинает свой дуэт. Скромно ведро шампанский стыдливо, высоким сопрано выводит она несколько куплетов [68] в роли девственницы - тут же звучит бас жениха, ведро шампанский это вызывает сенсацию. - Как вы находите эту даму? - спрашиваю я Ризенфельда. - Дама хоть куда... - Хотите с ней познакомиться? Это мадемуазель де ла Тур. Ризенфельд смущен: - Ла Тур? Вы же не будете уверять меня, что эта нелепая игра природы ведро шампанский есть та чародейка, которую я видел от вас в окне напротив? Я решаю утверждать именно это, чтобы посмотреть, как он будет реагировать, ведро шампанский вдруг вижу вокруг его слоновьего носа нечто вроде ангельского сияния. Безмолвно тычет он большим пальцем в сторону двери, потом бормочет: - Вон она, там... Эта походка! Я сразу узнал ее! Он прав. Лиза только что вошла. Ее сопровождают два пожилых жулика, ведро шампанский она держится словно дама из высшего общества, по крайней мере, так считает Ризенфельд. Кажется, она едва дышит ведро шампанский слушает речи своих кавалеров надменно ведро шампанский рассеянно. - Разве я не прав? Женщину сразу же узнаешь по походке! - Женщин ведро шампанский полицейских, - усмехается Георг; но он тоже благосклонно поглядывает на Лизу. Начинается второй номер программы. На танцевальной площадке стоит акробатка. Она молода, у нее задорное личико ведро шампанский красивые ноги. Она исполняет акробатический танец с сальто, стоянием на голове ведро шампанский высокими прыжками. Мы продолжаем незаметно наблюдать за Лизой. Она делает вид, что охотнее всего ушла бы отсюда. Конечно, это только комедия: в городе имеется всего один ночной клуб, остальное - просто рестораны, кафе или пивные. Поэтому здесь встречаешь каждого, у кого хватает денег, чтобы сюда прийти. [69] - Шампанского! - рявкает Ризенфельд голосом диктатора. Я вздрагиваю, Георг тоже встревожен. - Господин Ризенфельд, - замечаю я, - здешнее шампанское ужасная бурда. В это мгновение я чувствую, что с пола на меня смотрит чье-то лицо. Я с удивлением оглядываюсь ведро шампанский вижу танцовщицу, которая так сильно перегнулась назад, что ее голова видна между ногами. Она вдруг кажется каким-то невероятно искривленным карликом. - Шампанское заказываю я! - поясняет Ризенфельд ведро шампанский кивает кельнеру. - Браво! - восклицает лицо на полу. Георг подмигивает мне. Он играет роль рыцаря, ведро шампанский я существую для более неприятных вещей - так у нас договорено. Поэтому он ведро шампанский отвечает: - Если вы непременно хотите шампанского, Ризенфельд, вы получите шампанское. Но, разумеется, вы наш гость. - Исключено! Это я беру на себя! И больше ни слова! - Сейчас Ризенфельд - прямо Дон-Жуан высшего класса. Он с удовлетворением смотрит на золотую головку в ведерке со льдом. Несколько дам сразу же выказывают живой интерес к нему. Я ведро шампанский тут не возражаю. Шампанское - это Эрне урок, она слишком скоро выбросила меня за борт. С удовлетворением пью здоровье Ризенфельда, он торжественно отвечает мне тем же. Появляется Вилли. Этого надо было ожидать: он тут завсегдатай. Ауфштейн со своей компанией уходит, ведро шампанский нашим соседом становится Вилли. Он тут же поднимается ведро шампанский приветствует входящую Репе де ла Тур. С ней рядом прехорошенькая девушка в вечернем туалете. Через мгновение я узнаю акробатку. Вилли нас знакомит. Ее зовут Герда Шнейдер, ведро шампанский она бросает пренебрежительный взгляд на шампанское ведро шампанский па нас троих. Мы наблюдаем, не клюнет ли на нее Ризенфельд: тогда мы на этот вечер от него отделались бы; но Ризенфельд поглощен Лизой. [70] - Как вы думаете, можно ее пригласить потанцевать? - спрашивает он Георга. - Я бы вам не советовал, - дипломатически отвечает Георг. - Но, может быть, нам позднее удастся как-нибудь с ней познакомиться. Он укоризненно смотрит на меня. Если бы я в конторе не заявил, будто мы не знаем, кто такая Лиза, все легко уладилось бы. Но разве можно было предвидеть, что Ризенфельд попадется на романтическую де ла Тур? А теперь вносить ясность в этот вопрос уже поздно. Романтикам чужд юмор. - Вы не танцуете? - спрашивает меня акробатка. - Плохо. У меня нет чувства ритма. - У меня тоже. Давайте все-таки попробуем? Мы втискиваемся в сплошную массу танцующих, ведро шампанский она медленно несет нас вперед. - Ночной клуб, трое мужчин ведро шампанский ни одной женщины - почему это? - удивляется Герда. - А почему бы ведро шампанский нет? Мой друг Георг уверяет, что если приводишь женщину в ночной клуб, то тем самым толкаешь ее на то, чтобы наставить ему рога. - Кто это, ваш друг Георг? Тот вон, с толстым носом? - Нет, лысый. Он сторонник гаремной системы ведро шампанский считает, что женщин выставлять напоказ не следует. - Ну конечно... ведро шампанский вы? - У меня никакой системы нет. Я как мякина, которую несет ветер. - Не наступайте мне на ноги, - замечает Герда. - Никакая вы не мякина. В вас, по крайней мере, семьдесят кило. Я приосаниваюсь. Нас как раз проталкивают мимо столика Эрны, ведро шампанский сейчас она, слава Богу, меня узнала, хотя ее голова лежит на плече спекулянта с перстнем ведро шампанский он вцепился в ее талию. Какое тут, к дьяволу, соблюдение синкоп! Я улы- [71] баюсь, глядя вниз на Герду, ведро шампанский крепче прижимаю ее к себе. При этом наблюдаю за Эрной. От Герды пахнет духами "Ландыш". - Лучше отпустите-ка меня, - говорит она. - Таким способом вы все равно ничего не выиграете в глазах той рыжей дамы. А ведь вы именно к этому ведро шампанский стремитесь, верно? - Нет, - вру я. - Вам надо бы совсем не обращать на нее внимания. А вы, точно вас загипнотизировали, все время глаз с нее не сводили, ведро шампанский потом устраиваете вдруг эту комедию со мной. Господи, до чего же вы еще неопытны в таких делах! Однако я стараюсь сохранить на лице притворную улыбку: только бы Эрна не заметила, что я ведро шампанский тут сел в калошу. - Ничего я не подстраивал, - пытаюсь я оправдаться. - Просто мне сначала не хотелось танцевать. Герда отстраняет меня. - До кавалера вы тоже, как видно, не доросли! Давайте прекратим. У меня ноги болят. Не объяснить ли ей, что я имел в виду совсем другое? Но кто знает, куда все это опять заведет меня? Лучше уж попридержу язык ведро шампанский проследую с высоко поднятой головой, хоть ведро шампанский пристыженный, к нашему столу. А тем временем алкоголь успел оказать свое действие. Георг ведро шампанский Ризенфельд уже перешли на "ты". Имя Ризенфельда - Алекс. Не пройдет ведро шампанский часа, как он ведро шампанский мне предложит перейти на "ты". Завтра утром все это будет, конечно, забыто. Я сижу в довольно унылом настроении ведро шампанский жду, когда Ризенфельд наконец устанет. Танцующие пары скользят мимо в ленивом потоке шума, влекомые жаждой телесной близости ведро шампанский стадным чувством. С вызывающим видом проплывает мимо Эрна. Она меня игнорирует, Герда подталкивает меня. [72] - А волосы-то крашеные, - заявляет она, ведро шампанский у меня возникает отвратительное чувство, что она хочет меня утешить. Я киваю, мне кажется, я выпил достаточно. Ризенфельд наконец подзывает кельнера. Лиза ушла - теперь ведро шампанский его тянет прочь отсюда. Пока мы рассчитываемся, проходит некоторое время. Ризенфельд действительно платит за шампанское; я боялся, что он бросит нас с этими четырьмя заказанными им бутылками. Мы прощаемся с Вилли, Рене де ла Тур ведро шампанский Гердой Шнейдер. И без того пора расходиться: музыканты укладывают инструменты. У выхода ведро шампанский в гардеробе давка. Вдруг я оказываюсь рядом с Эрной. Ее кавалер, огребаясь длинными руками, пробивается к вешалке, чтобы достать ее пальто. Эрна меряет меня с головы до ног ледяным взглядом. - Так вот где мне пришлось поймать тебя! Вероятно, ты этого не ожидал? - Ты меня поймала? - отвечаю я опешив. - Да ведь это я тебя поймал! - И с какими типами! - продолжает она, словно не слыша меня. - С какими-то кафешантанными певичками! Не прикасайся ко мне. Кто знает, что ты уже успел подцепить! Но я ведро шампанский не пытался к ней прикоснуться. - Здесь я по делу. А ты, как ты сюда попала? - По делу? - Она резко хохочет. - По делу! Кто же скончался? - Основа государства, мелкий вкладчик, - отвечаю я, ведро шампанский мне кажется, что это очень остроумно. - Таких хоронят здесь каждый день. Но на его надгробии - не крест, ведро шампанский мавзолей, чье имя - биржа. - И такому типу, такому гуляке я доверяла, - продолжает Эрна, как будто я опять ничего не ответил. - Между нами все кончено, господин Бодмер! Георг ведро шампанский Ризенфельд ведут в гардеробе бой за свои шляпы. Я вижу, что Эрна все хочет свалить на меня, хотя я ни в чем не виноват. [73] - Послушай, - возмущаюсь я, - ведро шампанский кто мне сегодня еще заявил под вечер, что не может выходить из-за адской головной боли? И кто отплясывал тут с толстым спекулянтом? У Эрны белеет нос. - Ах ты, низкий рифмоплет, - язвительно шипит она, словно брызгая купоросом. - Списываешь стихи про покойников, ведро шампанский уже вообразил себя невесть кем? Научись сначала прилично зарабатывать, чтобы вывести даму в свет. Только ведро шампанский знаешь, что свои пикники на лоне природы! Под шелковые майские знамена! Удивительно, как это я не рыдаю от сострадания! Шелковые знамена - это цитата из моего стихотворения, которое я сегодня послал ей. В душе я прямо-таки пошатнулся, но на лице моем - усмешка. - Не будем отклоняться, - заявляю я. - Кто пойдет отсюда домой с двумя почтенным дельцами? А кто - с кавалером? Эрна изумленно смотрит на меня. - Что же, я должна, по-твоему, одна тащиться ночью по улице, как ресторанная шлюха? За кого ты меня принимаешь? Думаешь, мне очень приятно, чтобы со мной заговаривал каждый хам? Ты Что - спятил? - Незачем было вообще являться сюда. - Ах, так? Скажите пожалуйста! Ты уж намерен командовать? Мне, видите ли, выход запрещен, ведро шампанский тебе можно шляться где угодно. Что еще прикажешь? Может, сесть тебе чулки вязать? - Она язвительно хохочет. - Он, видите ли, лакает шампанское, ведро шампанский для меня хороша была ведро шампанский зельтерская да пиво или молодое вино - какая-нибудь паршивая кислятина? - Не я заказал шампанское, ведро шампанский Ризенфельд! - Конечно! Всегда святая невинность, эх ты, учитель! Знать тебя больше не хочу! Не обременяй меня своим обществом! От ярости я не в силах слова вымолвить. Подходит Георг ведро шампанский отдает мне мою шляпу. Появляется ведро шампанский спекулянт Эрны. Парочка удаляется. [74] - Слышал? - обращаюсь я к Георгу. - Отчасти. Зачем ты споришь с женщиной? - Да я не собирался спорить. Георг смеется. Как бы он ни был пьян, даже если бы пил вино ведрами, голова его всегда остается ясной. - Не поддавайся им. Иначе пропадешь. И почему тебе непременно хочется, чтобы ты оказался прав? - Да, - отвечаю я, - почему? Вероятно, потому, что я родился на немецкой земле. Разве у тебя никогда не бывает неприятных объяснении с женщиной? - Конечно, бывает. Но это не мешает мне давать другим полезные советы. Свежий воздух подействовал на Ризенфельда, как удар мягким молотом. - Давай будем на "ты", - предлагает он мне. - Мы ведь братья. Потребители смерти. - Его смех похож на лисий лай. - Меня зовут Алекс. - Рольф, - представляюсь я в ответ, ибо отнюдь не намерен называть свое честное имя "Людвиг" при этом пьяном брудершафте на одну ночь. Для Алекса ведро шампанский Рольф хорош. - Рольф? - удивляется Ризенфельд. - Вот дурацкое имя! И тебя всегда так зовут? - Я имею право носить его в високосные годы ведро шампанский в послеслужебное время. Алекс - ведь тоже не Бог весть что. - Ну, ничего, - великодушно соглашается он. - У меня давно не было так хорошо на душе! Найдется у вас еще чашка кофе? - Разумеется, - отвечает Георг. - Рольф у нас мастер варить кофе. Пошатываясь, проходим мы в тени церкви Девы Марии ведро шампанский вступаем на Хакенштрассе. Впереди нас шагает, словно аист, какой-то одинокий прохожий ведро шампанский сворачивает в наши ворота. Это фельдфебель Кнопф, который возвращается после еженощного инспекционного обхода пивнушек. Мы следим за ним ведро шампанский нагоняем как раз в ту минуту, [75] когда он мочится на черный обелиск, стоящий возле двери. - Господин Кнопф, - заявляю я, - так не полагается. - Вольно, - бормочет Кнопф, не повертывая головы. - Господин фельдфебель, - начинаю я снова, - так не полагается! Это же свинство! Ведь вы в собственной квартире не будете этого делать? Он слегка повертывает голову. - Что? Я должен мочиться в своей гостиной? Вы рехнулись? - Да не в вашей гостиной! У вас дома отличная уборная. Почему же вы ею не воспользуетесь? Ведь до нее отсюда десяти метров не будет! - Вздор! - Вы загрязняете красу нашей фирмы. Кроме того, совершаете святотатство. Ведь это же памятник, предмет, так сказать, священный. - Он становится памятником только на кладбище, - заявляет Кнопф ведро шампанский деревянной походкой идет к своей двери. - Добрый вечер, господа, наше вам. Он делает небольшой поклон ведро шампанский стукается при этом затылком о дверной косяк. Затем, ворча, исчезает. - Кто это? - спрашивает Ризенфельд, пока я ищу банку с кофе. - Ваша противоположность. Пьяница абстрактный. Пьяница без всякой фантазии. Не нуждается ни в какой помощи извне. Ни в каких картинах, пробуждающих